Надлом
Шрифт:
раскачиваться я всё равно не собираюсь, не хочу рисковать.
Я решаю заострить внимание на одной детали, которую все благополучно обходят стороной, и
превратить её в шутку, чтобы развеселить Ури.
— Ставлю двадцать баксов, что Джо прикончит Хая, прежде чем у демонов появится такая
возможность.
Это срабатывает, и на лице мальчика расплывается улыбка.
— Не, она его не убъёт.
Он садится на качели рядом со мной.
— Да, возможно, ты прав, — соглашаюсь
Ури смеётся.
— Она бы в любом случае этого не сделала.
— А вот и нет. Совершенно уверена, она его ненавидит.
— Между ними нет ненависти, просто они сделали друг другу больно. — Не то, что я ожидала
от тринадцатилетки. Я поднимаю брови. — Что? — защищается он. — Нельзя ненавидеть того, за
кого готов умереть.
— Поведай же мне, Сенсей, как ты стал таким мудрым?
Он заливается румянцем.
— Мне объяснила это мама, когда я, эх... — Он опускает взгляд, и ему на лицо падают
волосы. — Когда я на неё злился.
Ага, поняла. Хотя, ему не следовало бы так смущаться. Я вообще считаю, что ты вряд ли
можешь считать себя подростком, не крикнув хоть раз своим родителям: «Я тебя ненавижу». Или как
минимум что-то неприличное. Я сменяю тему.
— Итак, расскажи мне о маяках.
— Что ты имеешь в виду?
— Допустим, они святые?
82
Он поднимает голову и смотрит на меня.
— А ты святая?
— Ты думаешь, я — маяк?
Он тут же кивает.
— Да.
— Почему?
Он обдумывает ответ, его большие карие щенячьи глаза внимательно меня изучают.
— Ты — особенная.
— Откуда ты знаешь, может, я особенно плохая?
Замолчи, Меда.
— Я молился. Господь сказал, что ты хорошая.
— Прямо так и сказал?
— Ага.
Похоже, штаны горят не только у меня, но и у самого Бога.9
— Чтож, тогда могу с уверенностью сказать, что маяки не святые, — заключаю я, и Ури
смеётся. Он начинает раскачиваться, но качели начинают так зловеще скрипеть, что он
останавливается.
— Хотя, может, святые как раз являются маяками, — предполагает Ури. — А вот маяки могут
быть кем угодно. Например, врач, лечащий рак, или приёмный родитель, растящий много
проблемных детей. Иногда мы наблюдаем за человеком всю его жизнь, а так и не узнаём о его
предназначении.
— А может, они просто так и не выполняют своё предназначение.
— Возможно, — соглашается Ури. — Они — всего лишь люди, а все мы не совершенны.
Думаю. Большинство маяков — хорошие люди, но никто из них не идеален. Возьмём Энштейна. Он
был маяком, однако, придумал
— А твои родители следят за каким-нибудь маяком?
— Да.
— Скучаешь по ним? — Со своей мамой я провела всего тринадцать лет, но всё это время она
была рядом. Может, мне даже больше повезло, чем я думала.
Ури смотрит на свои ботинки, ковыряющие грязь, его волосы упали вперёд, поэтому мне не
видно его лица.
— Да. Но где-то до прошлого года всё было не так уж и плохо. Я видел их три месяца в году,
одну неделю из шести.
— И тебе это не надоедает?
Он поднимает взгляд.
— Иногда. Но этого того стоит, чем-то приходится жертвовать. Кроме того, я проведу с ними
целую вечность, как только закончится обучение.
А мы с мамой больше не встретимся. А если бы это и произошло, она, вероятно, не захотела
бы меня видеть. Время сменить тему.
— Кого защищают твои родители?
— Учёного из одной фармацевтической компании.
— Над какой болезнью он работает?
— Над раком груди, но это не значит, что он обязательно найдёт лекарство. Возможно, он
просто совершит открытие, которое приведёт к чему-то ещё. А может, его предназначение вообще с
этим не связано, и он спасёт ребёнка из горящего здания.
— Значит, вы даже не знаете, что защищаете?
Он пожимает плечами.
— Разве не достаточно того, что они просто хорошие люди? В конце концов, мы не знаем,
какое у тебя предназначение, — напоминает он. У меня в животе появляется неприятное ощущение.
Должно быть, съела что-то жирное.
9 Детская присказка: Liar, liar, pants on fire - На лжеце штаны горят.
83
Краем глаза я замечаю движение. Я напрягаюсь, и Ури поступает так же, улавливая перемены
в моём поведении. Но это не демон, это — приведение.
Прекрасно.
— Что это? — спрашивает он, засовывая руки в карманы.
— Ничего. Мне просто показалось, что я увидела какое-то движение. Вот и испугалась.
Почему бы нам не вернуться внутрь? — тихо предлагаю я, отчасти, чтобы напугать его, и мы
поступили по-моему, и отчасти, чтобы приведение нас не заметило.
В серебряной дымке проглядывается девочка семи лет, по крайней мере, когда-то ей было
именно столько. Её волосы заплетены во множество крошечных косичек, и на ней надета длинная
ночная рубашка, изгибающаяся вокруг колен словно кошка. Она движется расслабленно и
отчуждённо, словно дитя, потерявшееся в собственном мире. Девочка несёт пасхальную корзинку в