Надлом
Шрифт:
ощущаю его дрожь, вдыхаю опьяняющий коктейль из страха и крови, и меня заливает жаркой
волной удовольствия. Самсон шевелится, и я резко распахиваю глаза, пригвождая его взглядом к
месту.
— Ты прав. Я такая же, как ты. — Я делаю вдох, затем медленно качаю головой, не отрывая от
него глаз. — Но тебе это нисколько не поможет.
Его глаза округляются, рот беззвучно открывается и закрывается. Я дарю ему еще одно
мгновение жизни, проведенное в панике. Потом Голод с ревом
пути. Я выдергиваю Самсона из угла, разрываю его оболочку, как освобождала бы рака от панциря, и
он падает в мои руки. Так легко.
Представьте ребенка на его первом дне рождении.
Так вот Самсон в моих руках — торт.
Я слышу свой собственный смех, повизгивание и фырканье. Бардово-красный мир вокруг
пульсирует. Пылает.
Душа Самсона, выдернутая из оболочки — бурляще-серый эфир, похожий на грозовое облако.
Голод взвывает, и я поглощаю душу. Она течет внутрь, искрящаяся и прекрасная, наполняя,
растягивая меня, пока не возникает ощущение, что она не уместится внутри. Я выгибаюсь, широко
раскинув руки. Я — каньон, окружающий прекрасную реку. Когда ее воды отступают, все внутри
меня бурлит от удовольствия, бурлит от победы.
Я встаю, упиваясь восторгом, пьяная от сладости выпитой души и краем глаза улавливаю
сбоку мерцание — перекошенное от ужаса лицо девочки-призрака, проходящей сквозь стену. Ее
глаза снова наполнены слезами.
Я оставляю позади кровавый беспорядок и стены, окрашенные в стиле Джексона Поллока —
абстрактного экспрессиониста. Красный, серый, черный, коричневый цвета.
Больше красного.
Сама-то я предпочитаю неоимпрессионизм — Сёра, Синьяк!1 — но мои способности
ограничены. Обычно я стараюсь быть более аккуратной. Мне не хотелось бы видеть свое лицо в
новостях (особенно с такой прической). Но в этой психушке вряд ли захотят провести расследование,
так что я укладываю труп надлежащим образом (Пикассо!) и на случай если мой намек слишком
тонок, пишу кровью на стене:
«Я за вами слежу».
Под этим словами я прикрепляю «любовную записочку» для администрации психбольницы, в
которой даю понять, что знаю, где закопаны тела — в одном конкретном случае «закопаны»
буквально. Полицию после этого явно звать не будут.
Я пьяна от души. Мир слишком ярок, ощущения слишком остры. Душа не осела тяжестью в
желудке, нет, она пузырится в венах подобно шампанскому, щекоча окончания нервов. По меньшей
1 орж—Пьер Сёра , Поль Синьяк – художники—неоимпрессионисты.
6
мере час она будет застилать пеленой мой мозг, защищая от когтей стыда и беспокойства. Позже они
пробьются
наверху. Я смеюсь и глумлюсь над ними, забывая в эти мгновения, что у них будет время мне
отомстить.
Я не спеша иду по коридору, и мое шествие прославляет мерцающий флуоресцентный свет,
тихо жужжащий свою похвалу. Я кружусь, кланяюсь и подпеваю ему. По полу стелятся кровавые
следы ног, по стенам — кровавые отпечатки пальцев. Дойдя до двери, ведущей на лестницу, я
разворачиваюсь и иду обратно. Мне некуда спешить, потому что Гидеону тоже некуда спешить. Он
хороший напарник и не захочет портить Самсону веселье.
Что я очень с ним хочу обсудить.
Я берусь за ручку одной двери и отрываю ее. Затем то же самое проделываю с другой.
Большинство обитателей этой больницы далеко не убегут — в конце концов, их не зря запихнули в
лечебницу. Но у них будет возможность сбежать и, если они убегут далеко, то, может быть, в
следующий раз их упекут в другую психушку, с другой философией.
Некоторых больных я оставляю в их клетках. Даже борец за права животных не выпустит из
клетки тигра.
Меня распирает от сладости темной души Самсона. Я наполнена ею. Сильна ею. Как же давно
я не утоляла Голод. Как любой человек на диете я осознала, что полное воздержание никогда не
срабатывает — оно лишь ведет к плохим решениям, принятым позже. Конечно, такая пирушка не
отразится на моем весе, но приведет к неразборчивому убийству.
За спиной скрипит замок, затем доносятся шлепки босых ног. Кто-то убегает от меня, своего
спасителя.
Вернитесь, мы можем стать друзьями!
Хлопает дверь. Похоже, не можем. Ну и бог с ними, у Человека Паука тоже не было друзей.
Ну иди же ко мне, Гидеон! Пора поглядеть, что тут происходит!
Я подпрыгиваю, танцую на грязном полу. Месть сладка и приятна как музыка. Я кружусь,
раскинув руки. Стены проносятся перед глазами размытыми серо-белыми пятнами. Затем глаз
улавливает черное пятно — фигуру у двери. Пришел санитар! Я останавливаюсь и шиплю.
Это не Гидеон. И фигур три. В конце коридора стоят три незнакомца.
Глава 2
Люди не шипят. Ну, если это не дрянные девчонки, выцарапывающие друг другу глаза за
дрянных парней. Но взрослые мужчины в приличных черных костюмах не шипят на своих врагов.
Закрыв глаза, я трясу головой, пытаясь разогнать застилающий мозг дурман, но открыв веки,