Наблюдатель
Шрифт:
Завьялов снова опустил взгляд и продолжил перебирать документы, а Дмитрий молча ждал, пока тот закончит.
***
Кто бы мог подумать, что в этой несвободе, которую другие так презирают, Троицкий чувствовал себя совершенно обыденно, ведь занимался почти тем же самым, чем дома – делал то, что ему говорили. И он не чурался грязной работы, поэтому, когда ему доверили собственную территорию – грязные туалеты и не менее грязные коридоры, он без каких-либо зазрений брал в руки тряпку и занимался чисткой помещений. А потом наступила зима и выпал снег. Если есть место, похожее на описанный Данте девятый круг ада – это зима в армии. В роли замерзших грешников здесь срочники, а в роли Сатаны – полковник, пристально следящий за подчиненными и определенно наслаждающийся своей властью над ними, а также их мучениями. Теперь, помимо обычных задач,
Троицкий явно страдал меньше остальных. Он хотел бы вернуться домой, но думал об этом без того пыла, с каким возвращение в родные края обсуждали его сослуживцы. И, в отличие от других, он совсем не жаловался ни на еду, ни на старшин, ни на тяжелый рабочий труд, к которому их принуждали. Он по большей части просто молчал. Не потому, что ему все нравилось. Потому, что ему было все равно.
Однажды его и пару других срочников попросили отнести тяжелые коробки в один из кабинетов. Он взвалил себе на руки увесистый груз и отправился за сослуживцами. Те, положив коробки в указанное место, тут же удалились, и Дмитрий также собирался уйти, но вдруг его слух зацепил прекрасный звук, и он застыл на месте. Это было фортепиано, игра которого доносилась из приоткрытой соседней двери, которая вела в актовый зал. Музыка лилась оттуда, витая по комнате, немного притормаживала над его головой, и легко опускалась на его уши, вызывая сладкую дрожь в области затылка и предплечий. Он не удержался и заглянул внутрь: в совершенно пустом зале играл, сидя за коричневым фортепиано, полковник по фамилии Волков. Троицкий, как заколдованный гамельнской дудочкой, зашел внутрь и присел на одно из сотни свободных мест. Полковник его совсем не замечал. Он был сосредоточен на своих пальцах, плавно перемещавшихся с ноты на ноту. Перед ним стояла партитура, на которую ему смотреть и не требовалось – он играл это произведение не один год и знал его почти так же хорошо, как воинский устав. Это был Ференц Лист, этюд «Un Sospiro». Троицкий не знал этого названия, как и не знал, чье это произведение, и это совершенно не помешало ему им насладиться. Он завороженно наблюдал за полковником, серьезное, грубое лицо которого контрастировало с нежной и умиротворенной музыкой. Его брови были сведены к переносице и немного дрожали, как и уголки губ. Лишь к концу игры в его виде стало явно проглядываться упоение ею, он зажмурился и приподнял голову вверх, почти содрогаясь всем туловищем. Когда он открыл глаза и посмотрел на пустые ряды снизу, он вдруг увидел Троицкого и тут же снова нахмурился.
– Какого хера ты здесь делаешь?! – крикнул он.
Троицкий тут же вскочил и приветствовал полковника.
– Простите, товарищ полковник!
– Тебе кто-то разрешал ко мне обращаться?
– Никак нет, товарищ полковник!
Волков встал, спустился со сцены и подошел к нему.
– Ну, посмотри на себя, чучело никчемное, – покачал он головой. – Скажи мне, разве тебе можно было совать сюда свой нос?
– Никак нет, товарищ полковник.
– Тогда какого хрена ты здесь делаешь?! – рявкнул Волков так, что вызвал у молодого человека оцепенение. – Что, сказать нечего, овощ?!
Он потоптался на месте, потом подтянул пояс.
– Понравилось? – спросил он, поджимая губы.
– Очень, товарищ полковник, – кивнул Троицкий.
– Имя?
– Дмитрий Троицкий.
– Ладно. Вали отсюда. Пошел, пошел!
– Есть!
Троицкий быстрым шагом удалился, а в его голове все еще играла мелодия, исполненная Волковым. Она оставалась с ним всю следующую неделю, пока его вдруг не оторвали от обыденных дел и не приказали снова явиться в актовый зал. Там сидел полковник, уже наигрывавший какую-то мелодию. Он увидел, что явился Троицкий, взглядом показал ему, чтобы тот сел, а сам продолжил игру. Через пару минут он вдруг запел, весьма умело подражая оперным тенорам, хотя в нем явно был недостаток слуха и голосового диапазона. Троицкий с большим интересом и удовольствием наблюдал за ним, запоминая мелодию. Когда Волков
– Я не понял, где рукоплескания?! – возмутился он, так и не дождавшись их.
Троицкий тут же захлопал.
– По голове себе похлопай, бесполезный!
Полковник встал и бросил:
– Свободен.
Так он отрывал Дмитрия от любых дел, чтобы тот пришел в зал и послушал его игру, несколько раз в месяц.
В один день Дмитрий подошел к окну и, кажется, в первый раз за полгода его губы растянулись в улыбке. Зима подходила к концу. Он оглянулся по сторонам – в длинном коридоре никого не было. Тогда он закинул руки за голову и принялся смотреть за тем, как вода от таявшего снега стучит по карнизам и течет по стокам.
Через несколько дней у него вдруг появилось свободное время. Никто не подходил с проверкой каждые тридцать минут, стали давать гораздо меньше указаний, и он понял, что пришла пора других срочников, на плечи которых теперь было свалено все то, чем он и поступившие с ним в одно время срочники занимались раньше. С одной стороны, это стало отдушиной, и он теперь мог заниматься, чем хотел. С другой – это стало проблемой, потому что заниматься он ничем особо не хотел. Да и что можно делать в армии в свободное время? Разве что курить и говорить с сослуживцами о воле, или обмениваться с ними всякими байками. Но друзей он там так и не завел и был одинок среди уже успевших разбиться по группам ребят. Лишь иногда полковник Волков приказывал ему явиться, отвлекая на пять-десять минут, но то, что происходило между ними после, нормальным разговором назвать точно нельзя было – Волков только орал на него, а Троицкий отмалчивался. Поэтому он совсем один садился у окна и смотрел на неторопливо сменяемый временем вид, брал записную книжку с ручкой и рисовал грубые наброски.
Внезапно его одиночество оборвалось случайным знакомством с таким же молодым срочником, которого звали Николай Приходько. И они бы ни за что не сблизились, если бы не обстановка, при которой Троицкий увидел Приходько: он лежал в подсобке, рядом со старыми, засохшими швабрами, с выходившим изо рта дымом и косяком меж пальцев. Приходько медленно поднял покрасневшие глаза на Дмитрия, но его обмякшее лицо осталось таким же блаженным и немного глупым, лишь приподнялись уголки губ, выпуская небольшой смешок. Затем он напрягся и попытался встать, но в середине движения как будто передумал и сел обратно. Дмитрий покачал головой, кинул тряпку на пол рядом со швабрами и захлопнул за собой дверь.
Обед был как всегда пресным, местные «повара» никогда не добавляли в еду ни соли, ни перца, ни уж тем более сахара. Дмитрий безразлично дожевывал кусок черствого хлеба, когда к нему подсел Приходько. Он огляделся по сторонам, потом взволнованно повернулся к Троицкому и спросил:
– Ты никому не рассказывал?
Дмитрий безмолвно покачал головой.
– Ну… Хорошо! – выдохнул Николай, после чего замолчал, принимаясь ковыряться вилкой в своей тарелке.
Он явно хотел сказать что-нибудь еще, как-то расположить к себе собеседника, чтобы тот точно не сдал его, ведь гораздо легче доложить на незнакомца, нежели на приятеля, но никаких слов найти так и не смог. Он поднес ко рту ложку с супом, но тут ему в голову пришла идея, и он отодвинул ложку от лица и спросил:
– Хочешь тоже?
– М-м… – замялся Дмитрий.
Он тут же подумал о том, какой это риск, курить траву в России, тем более в армии. Но он вспомнил, как школьные знакомые рассказывали, какие непередаваемые ощущения испытывает человек под кайфом, какие необычные вещи он видит, и вспомнил, как ему тогда захотелось того же. И он бы наверняка согласился, если бы ему кто-нибудь предложил заняться этим раньше. Но здесь, в армии… Это был слишком большой риск.
– Она не сильная, – сказал Николай. – Какие-нибудь полчаса – и эффект спадет. И по виду ничего не скажешь. Я уже три раза курил. Как видишь, все в порядке!
– Ладно, можно, – принял решение молодой Троицкий.
– Тогда скоро. У меня пока нет… Скоро появится.
Приходько улыбнулся покрытыми желтоватым налетом зубами.
Николай Приходько был выходцем из самых низов. У него не было отца, мать жила на пособие, а сам он не доучился и до девятого класса, вынужденный искать работу в совершенно разных местах – от грузчика до курьера в цветочном магазине. Казалось, что для него армия может стать возможностью жить бесплатно целый год и отдохнуть от по-настоящему тяжелой жизни, но сам он, негодуя, говорил так: