Набат
Шрифт:
Думал о том, что принесет надзиратель на обед, как выведут на прогулку прошагать по тесной клетушке двора короткие пятнадцать минут, пока уголовные вынесут из камеры парашу. А он, Прохор, арестант политический. Государственный преступник!..
В третью ночь, когда сон навалился на Прохора, его разбудили:
— Вставай!
«На волю, домой!» — мелькнула радостная догадка.
Торопливо оделся и вышел вместе со стариком надзирателем, сокрушавшимся об арестантской участи Прохора, когда вел его в эту камеру.
Но надзиратель повел его не в контору, а по какому-то длинному коридору, мимо запертых камер,
— Как фамилия, молодой человек? — любезно спросил полковник.
— Тишин.
— Так-с... Тишин. Садитесь, пожалуйста, господин Тишин. Сколько вам лет?
— Девятнадцать.
— Ай-яй-яй! — закачал головой полковник. — Такой молодой и будет на каторге. Ай-яй-яй!.. Ну, не думал, прямо скажу. Предполагал, что вы значительно старше. Ведь вы и жизни-то еще не видали.
— Не видал, верно, — подтвердил Прохор. — Хотелось бы повидать, да она не показывается.
— Хотелось бы, говорите? А если мы вам покажем ее, рады будете? — улыбнулся полковник. — Все, молодой человек, зависит от вас. Забрали вас, конечно, по недоразумению. Такой юноша не может быть бунтарем, — убежденно сказал полковник. — У вас и фамилия-то вон — Тишин. Ти-шин... Слышите?
Прохор нехотя улыбнулся.
— Давайте выясним некоторые мелочи, и вы можете тогда эти стены покинуть... Когда вы собрались у заводских ворот, кто рассовывал рабочим листовки? Припомните-ка... Должен вас предупредить, господин Тишин, что вас хотят счесть за государственного преступника, а за это, по нынешним временам, не только каторгу, но и галстучек на шейку могут повязать. Очень просто. Да, да.
— Не знаю я ничего. И никаких ваших листовок не видал.
— Брагина тоже не знаете? Алексея Брагина?
— И Брагина не знаю.
— Как же так? А он именно на вас указал: Прохор Тишин листовки распространял.
— Не мог он такого сказать.
— Кто — он?
— Ну... какой-то Брагин, как вы назвали.
— Куда вы шли от завода?
— Куда все, туда и я шел.
— А именно?
— К хозяину, за деньгами.
— Что же он, без вас дороги на завод не знает?
— Не было его, мы и пошли.
— Значит, он не счел нужным приехать, а вы воспользовались этим и решили бунтовать.
Прохор промолчал.
— А почему вы решились задержать городового и свалили его?
— Не сваливал никого. Побежал, как и все, да споткнулся, а городовой налетел на меня. И меня сшиб и сам упал.
— Господин Тишин, напоминаю: свобода зависит от вас самих, пользуйтесь этой возможностью, — постучал полковник пальцем по столу.
— Не знаю я ничего.
— Брагина знаешь? — начинал горячиться полковник.
— Не знаю.
— Если будешь упорствовать, сгниешь в тюрьме, свету никогда не увидишь... На прогулку не выпускать, на день в карцер на хлеб и воду, — отдавал полковник приказания надзирателю. — Будет скандалить — розги. Отвести в камеру. Пусть посидит, глядишь, поумнеет.
И Прохор снова в камере. Но после этого допроса ему стало легче. Ни о Петьке, ни о Саньке Мамыре не было ни слова. Значит, с ними благополучно. Говорит, Алексей сказал... Брешет полковник. Не скажет никогда Алексей... Посидеть, поумнеть... Да, надо сидеть
Встал, зашагал по камере.
То, говорит, галстук накинут, то — в тюрьме сгниешь. Плетет что попало, только было бы пострашней. Ну и пусть. Язык без костей.
— Ходить воспрещается ночью, — приоткрыл надзиратель дверную форточку.
Наутро, по распоряжению полковника лишение пятнадцатиминутной прогулки, карцер, может быть, розги... Ну, что ж... Они ведь хозяева тут.
— ...Хорошо, очень хорошо. Были студентом, а стали маляром. Заучились, выходит. Чересчур образованным оказались. Это вот вас и губит, молодые люди. Поменьше бы надо знать, а то — все долой, так?.. Ни царя, ни бога не признаем. Сами с усами... Ну-с, пожалте, бывший студент. Номерочек вам приготовили. Извините, что несколько невзрачен и тесноват, ну да уж как-нибудь... Эй, надзиратель, отведи-ка господина студента в тринадцатый!
Камера. Узкая, тесная, с тяжелой железной дверью. Алексей рассматривал свое новое обиталище. С волей покончено. Надо привыкать к одиночеству, вживаться в эту глухую тишину. Среди дня в грязное небольшое окно под самым потолком входили сумерки. Откидная железная койка была поднята, около нее стояла табуретка. Алексей поднялся на нее, заглянул в окно, но виден был лишь голубой квадрат неба с проплывающими легкими облаками.
У двери послышался шорох. Алексей спрыгнул на каменные плиты пола, подошел к двери, и его взгляд уперся в человеческий глаз, упорно следящий за ним в круглое стеклышко. Большой зрачок почти не мигал и казался нарисованным на стекле. Алексей поднял было руку, чтобы ткнуть пальцем в это всевидящее неотступное око, но послышался глухой лязг железа, и черный щиток закрыл стекло.
Алексей долго стоял и прислушивался: какие звуки доносятся в камеру? И в этой затхлой, устоявшейся тишине стал смутно различать отдаленный перезвон кандалов. Кто-то размеренно шагал по своей камере, но нельзя было понять, с какой стороны доносится этот звон. Алексей переходил от стены к стене, вслушивался. А может, это просто звенит у него в голове? Нет. Кто-то ходит, ходит...
Сердце колотилось учащенно. Чувство томительного одиночества мгновенно исчезло. Алексей вспомнил, что городская тюрьма была тюрьмой пересыльной. Здесь могли быть арестанты из других городов, и кто-то из них давал о себе весть этим кандальным перезвоном. Кто?
И Алексей застучал в стену. В двери снова открылся глазок. Алексей кинулся к нему, прошептал:
— Товарищ...
— Я те дам «товарищ»! Затюремщик проклятый. Прочь отойди! — услышал в ответ.
Чего хотел Алексей — сам не знал. Отошел снова к стене и приложил к ее камню ухо.
— Куда?! Нельзя! Свисток подам. Не велено! — отогнал его и от стены надзиратель.
Весь день вслушивался Алексей в смутный звон кандалов и уже не мог понять, действительно ли слышит его или это кажется. Внимательно разглядывал стены камеры, стараясь узнать что-нибудь о прежних ее обитателях, но стены были затерты и исцарапаны. Только в одном месте сумел разобрать: «Онька Чумак оказ...» — дальше все было тщательно стерто.