Набат
Шрифт:
От дятловского завода дорога в город вела через каменный мост, горбившийся над небольшим ручьем, и к нему же шла дорога от железнодорожного переезда. Деповские рабочие уже подходили к переезду, когда их увидели дятловские. Алексей взял из руки Агутина палку, вынул из кармана кумачовый лоскут, и через минуту над его головой, подхваченный легким ветром, затрепетал красный флаг.
— Ура-а!.. — грянули деповские.
— Ура-а!.. — отозвались дятловские рабочие.
Их отделяло расстояние саженей в пятьдесят, когда из-за угла одного дома выскочили несколько городовых, а по улице,
— Этого хватай, этого... с флагом какой...
Алексей быстро сорвал кумач и отбросил палку. Агутин перехватил у него скомканный лоскут и сунул за пазуху, стараясь замешаться среди остановившихся рабочих.
Надувая на бегу щеки и свистя в захлебывающийся неистовой трелью свисток, к Алексею бежал городовой. Рабочие метнулись в сторону и освободили дорогу. Прохор Тишин упал под ноги городовому, и тот ткнулся головой и руками в канаву. Алексей побежал. Свистки настигали его, встречные люди шарахались в сторону.
— Жулика ловите!.. Жулика!.. — кричал квартальный Тюрин.
Какой-то мужик кинулся наперерез Алексею и уже готов был схватить его, но Алексей увернулся.
— Я не жулик, а социалист! — крикнул он.
Бородатый извозчик, стоявший на углу улицы, соскочил с козел тарантаса и, наклонившись к земле, изловчился захлестнуть Алексею ноги кнутом.
— Социлист, стало быть?.. Такие-то нам и нужны, — навалившись всем телом, придавливал его извозчик к земле.
Подбежал квартальный Тюрин, и они вдвоем связали пойманного и посадили в тарантас. Тюрин сел рядом и держал Алексея обеими руками.
— Э-эх, залетный!.. — хлестнул извозчик застоявшуюся лошадь.
— Вот и устерег я, парень, тебя... А ведь как говорил, не вяжись ты с этим Агутиным-маляром, доведет он тебя до худого. Вот и вышла правда моя. Эх, Алексей, Алексей, лихая твоя голова, — с укором говорил по дороге Тюрин.
Глава тридцатая
ОСТАНОВИВШЕЕСЯ ВРЕМЯ
Веревки развязали, и Прохор сел.
— Встать! — громко крикнул начальник тюрьмы. — Стоять должен навытяжку, обормот. Обращенья не понимаешь... Как зовут?
— Тишин, Прохор Васильевич.
— Васильевич, тоже! — усмехнулся начальник. — Осел ты, а не Васильевич... Да как ты, подлец, стоишь перед начальством?! По швам руки, ну!.. Васильевич... Васильев, дурак, Прохор Васильев будешь, а не Васильевич... Васильевичем только благородный быть может. Понял?
— Понял, господин офицер.
— Ваше благородье, а не офицер. Обращенья, говорю, не понимаешь, дубина!
— Виноват, ваше благородье, — поправился Прохор.
— Виноват, то-то... Скидавай с себя все.
Когда Прохор разделся, надзиратели стали тщательно осматривать его одежду, отыскивая, не запрятан ли где-нибудь кусочек бумаги, огрызок карандаша или пилка для перепиливания тюремной решетки. Начальник тюрьмы подошел к Прохору и пренебрежительно посмотрел на него, подергивая свои щетинистые усы.
— В чем душа держится, а туда ж, бунтовать... Особые приметы есть? — обратился к одному из надзирателей.
— Кубыть ходит, малость кривясь... Ну-ка, пройдись, —
Прохор прошел по холодным плитам каменного пола. Притопывая носком сапога, начальник перечислял:
— Не петь, не разговаривать, не стучать, не свистеть, на стенах не чертить. В наказанье — карцер, розги, смирительная рубашка, кандалы. Понятно?
— Понятно.
— Одевайся в казенное.
Одетый в арестантский халат Прохор стоял навытяжку, порываясь сказать зло, насмешливо. И сказал:
— Еще есть приметы, ваше благородье, не все записали.
— Какие?
— Вы заметили вот, что душа неизвестно в чем держится. Это Дятлов вымотал так. Мозоли еще есть особенные, ни у кого таких нет.
— Неужто? — удивленно воскликнул начальник и мигнул надзирателям. Они подскочили, схватили Прохора за руки, крепко стиснули. Начальник тюрьмы ткнул снизу вверх кулаком в подбородок Прохора, и у того запрокинулась голова. — Веди!
Вели Прохора двое надзирателей. Один — уже старик — шел впереди, другой — помоложе — сзади. Старик гремел ключами и сокрушенно покачивал головой:
— Такой молодой, по девкам бы только гонять, а в тюрьму сел. Эх, сволочь ты, сволочь...
Прошло два дня. Уже изучены были стены камеры, грязный, затканный по углам паутиной и плесенью, растрескавшийся потолок, под которым ночью тускло светилась высоко подвешенная жестяная лампочка. Ее каждое утро надзиратель снимал, а зажигал только в густой сини сумерек. Слабый огонек трудно боролся с тьмой, заполнявшей сырую и затхлую камеру. В высоком узком окне с частым переплетом решетки была форточка; подоконник приходился под самое горло. В первое же утро, после тяжелого и беспокойного сна, Прохор взобрался на спинку привинченной к полу кровати и заглянул в окно. Взгляд уперся в кирпичную стену, стиснувшую внутренний дворик тюрьмы. На стене сидели голуби, лениво обираясь и греясь на раннем утреннем солнце. С грохотом прогремел железный засов, и открытую форточку двери заполнило рябое лицо надзирателя, послышался строгий окрик:
— Куда тебя, лешего, занесло? Слазь сейчас, не то в карцер. Нельзя к окну подходить.
Тянулись медленные часы, голову заполняли тревожные думы. Вспоминались завод, артельная квартира, «Лисабон», где встретился с малярами, Тимофей Воскобойников, Петька Крапивин, Мамырь... Что с Петькой? Тоже забрали его?.. Что там, на заводе, думают? Что говорят?.. Сумел убежать Алексей или нет?.. А Матвеич?.. Только бы не думали там, на воле, что он, Прохор, испугавшись тюрьмы, расскажет про будку на третьей версте, про Настю Макееву. Нельзя, чтобы замирало начатое дело, нельзя.
— Нельзя быстро ходить! — крикнул надзиратель.
До слуха Прохора доносилось перезванивание церковных колоколов, он старался уловить заводской гудок, присматривался к сумраку камеры, угадывая время. Форточка окна не открывалась, и параша, стоявшая в углу около двери, отравляла и без того спертый воздух. Какой большой день, и какая длинная ночь!
Прохор узнал, что можно выписать себе съестные припасы, если имеются деньги. В тюремной конторе вместе с одеждой остались сорок копеек. Попросил надзирателя купить сахару и баранок.