Набат
Шрифт:
Из города слышался церковный перезвон; с шумом и громом проносились мимо будки поезда, которые встречал Измаил, стоя с зеленым флажком в руке. Празднично выглядел доверенный ему участок пути. Выбеленные известью камешки ровным пунктиром тянулись по краю щебенки, граблями прочерчена песчаная насыпь, каждый столбик в узорчатом кружке из битого кирпича, — любо-дорого посмотреть!
Весь первый день пасхи Симбирцевы и Алексей провели в погребе, печатая листовки.
— Когда-то еще придется так праздник встретить! Почаще бы, — посмеивался Симбирцев.
Вечером он и Вера Трофимовна собрались уходить, а Алексей решил остаться еще
— Первый раз можно действовать смело, пока полиция ни сном ни духом не ведает, а уж когда взбудоражим ее, тогда только оглядывайся.
— Я тогда к квартальному Тюрину жить перейду, — засмеялся Алексей. — Он на дежурство уйдет, а я буду листовки печатать.
— Мысль неплохая. Может, вам действительно стоит перебраться к нему!.. А в общем — авось да небось, — заключил Симбирцев. — У меня в ссылке товарищ был, так он говорил: не во всякой туче гром; а и гром, да не грянет; а и грянет, да не над нами; а и над нами, да не убьет... Пошли, Трофимовна, — обратился он к жене. — У заутрени постояли, в гостях побыли, разговелись, в картишки поиграли, — чего ж еще надо? Пора и честь знать.
Когда они ушли, Алексей часа три поспал, завалившись вместе с Мамедом на печку, а потом снова спустился в погреб и работал там до утра.
Глава двадцать четвертая
ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ
Время близилось к полудню, а Алексея все еще не было. Мать положила на блюдечко кусочек пасхи, нарезала несколько ломтиков кулича, отобрала пяток крашеных яиц, завернула все в узелок, и понесли они с Варей пасхальные гостинцы Петру Степанычу. Не осуди, старик, и не погневайся, что припоздали, заставили тебя второй день дожидаться.
У кладбищенских ворот толпились люди. В два ряда стояли и сидели на земле нищие, слепцы и другие калеки. Человек десять пеших и конных городовых держались чуть в стороне.
— Похоже, какого-то знатного хоронить будут. С полицией, видишь, — сказала мать Варе. — Кого же бы это? Не слыхать вроде было...
По дороге вприпрыжку бежали мальчишки и кричали:
— Несут, несут!..
Городовые зашевелились: конные выстроились в ряд, пешие подвинулись ближе к воротам. Из-за угла дома, стоящего у перекрестка, показалась похоронная процессия. Два человека шли впереди, неся крышку гроба. За ними шестеро несли простой некрашеный гроб на перекинутых через плечо полотенцах, а за гробом темной густой лавиной двигались провожающие.
Старуха Брагина думала, что будут хоронить какого-нибудь чиновного господина, а в гробу лежал веснушчатый молодой парень в ситцевой полинялой рубашке, держа в застывших на груди руках несколько прутиков вербы с пушистыми серенькими барашками. Вербные прутики лежали и на холстинке, прикрывавшей парня от груди до ног. Из гроба выпирали широкие носки неношеных лаптей, в которые обули покойника.
— В новеньких лапоточках на тот свет пойдет, — вздохнула какая-то женщина, остановившись около Вари.
Удар, нанесенный лошадью стражника, оказался для Федора Бодягина смертельным, и он умер за два дня до пасхи.
Умереть человеку не возбранялось в любой день и час, а с похоронами было не просто. На первый день пасхи хоронить вообще не полагалось, а на второй нельзя было сыскать попа для отпева: всем церковным
Как же променять все это на медяки, которые дадут за отпев полунищего парня?
Рабочие, вызвавшиеся помочь старику Бодягину похоронить сына, упрашивали кладбищенского попа, а тот отвечал:
— Погодит Федор ваш.
— Да доколь же, батюшка? Ты то пойми, что теплынь на дворе. Может парень попортиться.
— Завтра нам опять с молебном ходить.
— Ой, ой... А послезавтрева на работу нам выходить. И хоронить будет некому.
Спасибо, надоумила старуха нищенка:
— Дойдите вы, милые, до отца Анкудина... Ветхонький такой батюшка. В теи года тут же, в кладбищенской церкви, служил, а уж годов семь как на покое теперь. А на паску-то, слышь, панихидной халтурой он промышляет, И живет тут за кладбищей, недалече.
Отец Анкудин плохо видел и слышал. Было ему лет девяносто. Волосы на голове у него вытерлись, и только на затылке виднелся реденький легкий пушок. Поредели борода и усы, став какого-то серо-желтого цвета, а густые сросшиеся брови словно обросли зеленоватым мхом. Долго растолковывали ему рабочие свою просьбу, и за полтину отец Анкудин согласился отпеть Федора.
Сторож Китай указал место, где хоронить, — у задней кладбищенской стены, около свалки разного мусора, и рабочие выкопали там могилу.
Весть о смерти Федьки Бодягина быстро облетела пригород. О ней говорили во всех домах, встревоженным ульем гудел «Лисабон». Тимофей Воскобойников, Прохор Тишин и Петька Крапивин сзывали всех на похороны, и к мертвецкой при больнице, где лежал Федька, с утра стали сходиться рабочие. Кроме своих дятловских были и турушинцы, и железнодорожники.
Пристав Полуянов приказал разогнать их.
— Что надо?.. Зачем собрались?.. А ну — посторонние — живо отсюда! — въехав на лошади в больничный двор, крикнул урядник.
— Тут посторонних нету, — отвечали ему.
Полицейские останавливали рабочих на улице и старались не пропускать к больнице, а рабочие говорили:
— Пройтиться, что ль, нам нельзя? Нонче, чать, паска.
Тогда, чтобы не допустить толпу на кладбище, пристав послал туда пеших и конных городовых.
Как только гроб с телом Федьки внесли в ворота и за ним прошли первые ряды провожающих, конные полицейские тронулись наперерез остальным, загораживая проход.
— Назад!.. Осади!.. — кричали и свистели они, туго натянутыми поводьями задирали лошадям головы, поднимали их на дыбы — пугали людей. Всполошились калеки и нищие, лепившиеся у ворот. Шарахнулись в сторону горожане, собравшиеся поглазеть на похороны убитого парня. Завопили ребятишки, цепляясь за матерей.