Набат

Люфанов Евгений Дмитриевич

Он оттолкнул квартального Тюрина и старался оторвать отца от соскочившего с лошади стражника. Старик тоже отбивался и придушенно кричал:

— Не дам Федьку, не дам!..

Стражники волочили его по земле, а вместе с ним — и вцепившегося в отца Федьку. Тогда подбежавший квартальный Тюрин схватил парня за шиворот и отбросил в сторону. Федька упал под ноги лошади, на которой урядник удерживал волновавшихся рабочих. Кто-то из них замахнулся на лошадь, налезавшую на людей, и она, рывком подавшись назад, ударила копытом Федьку по

голове.

— Да что ж это делается?!

— Тимофей, чего ж мы стоим? — дернул Прохор Тишин Воскобойникова за рукав и сам рванулся вперед.

Но Тимофей удержал его.

— Смотри да запоминай все.

Воскобойникова тоже трясло, как в лихорадке, но он понимал, что сейчас любые слова, сказанные в осуждение действий заводчика, будут расценены полицией как бунтовство. Да и среди самих рабочих разброд. Одни собрались уходить, и им уже на все наплевать, а другие верят в благие посулы хозяина.

В эту минуту другие рабочие успели подбежать к Федьке Бодягину и подняли его. Одна сторона Федькиного лица пламенела, залитая кровью, а другая покрывалась мертвенной белизной, и на ней гасли веснушки.

Протарахтела телега, и на нее положили Федьку. Квартальный Тюрин примостился сбоку на грядке, приказал возчику гнать быстрее.

— Федька!.. Федька!.. — вырывался из рук стражника старик Бодягин и сумел-таки вырваться.

Потеряв шапку, он бежал за телегой и все кричал:

— Федька!.. Федька!..

А телега, громыхая по булыжной мостовой, быстро удалялась от него.

Глава двадцать третья

ПОД КОЛОКОЛЬНЫЙ ЗВОН

...Динь-ди-линь-ди-дон-ди-линь-ди-дон-дон-дон... ...Ах ты, сукин сын, камаринский мужик...

Именно так, казалось, и выговаривали колокола, захлебываясь в торопливом перезвоне под руками звонаря. Звуки сталкивались и рассыпались, стремительные и веселые.

Городским и пригородным ребятам не обобраться забот. Надо за день на всех колокольнях побывать, потрезвонить. С очумелой, тоже гудящей, как колокол, головой, с одеревеневшими от лазанья по крутым высоченным лестницам ногами, до тошноты, до одури доходят они к концу дня, и даже ночью, во сне, держится у них в ушах звон и гул, — не заглушить и не выковырнуть его. И в ушах свербит аж до боли. Здорово! Целую неделю можно звонить.

Разноцветной яичной скорлупой, шелухой от подсолнухов и орехов усеяна набережная, где на пасху гуляние у горожан.

— Мамзель... дамочка... Дозвольте похристосоваться, — вытирая пальцами губы, преграждает путь разряженным городским девицам и дамам подгулявшая мастеровая молодежь.

Хорошо, если в ответ прозвучит визгливый смех, а то можно нарваться и на скандал:

— Сперва рожу отмой... Чугунщик несчастный!.. Мразь!..

— Безобразие!

—

Полицейского надо позвать...

Нет, ребята, уходите подобру-поздорову дальше отсюда, если не хотите праздник в кутузке справлять. Подавайтесь ближе к кузницам, где сейчас в самом разгаре кулачки. Там проще и веселее. Может, и сами поддержите чей-нибудь покачнувшийся ряд.

— Бом!.. Бух!.. — трезвонят колокола.

— Ох!.. Ух!.. — стоном стонет лужайка за кузницами.

— Вот-т она, вот-т она!..

Волосы встрепаны, потерян новый картуз; с «мясом» вырваны пуговицы на жилетке; располосована сатиновая голубая рубаха и свисает рукав, обнажив исцарапанное плечо; одна чернобархатная штанина в грязи, но цела, а другая лопнула на коленке; утратили зеркальный блеск сапоги, а главная гордость парня — новехонькие резиновые галоши — где они?..

Но улыбается парень, щурит в усмешке глаз, заплывающий сине-багровой опухолью, сплевывает розоватую слюну вместе с крошевом, оставшимся от четырех передних зубов.

— Здорово мы их, этих пригородных... Ух, и здорово!.. — И готов захохотать во весь рот, только плохо он открывается из-за разбитой и припухшей губы.

Трезвонят, заливаются пасхальные колокола.

Долго ждали люди этого праздника; семь недель томились в великий пост, — нынче разговелись отменной радостью...

Конечно же, радость: праздник ведь наступил!

— Христос воскресе, маменька!

— Воистину воскрес, Варенька!

Придя домой от заутрени, трижды поцеловались мать с дочерью и сели за стол разговляться. Все у них, как у людей — и творожная пасха сделана, и кулич испечен, и яички покрашены. Георгий Иваныч... Кто знает, где он? Может, у Дятловых разговляется. Дней пять глаз домой не кажет. И Алексея давно уже не было.

Есть у Варвары муж — и нет его. Движется она, дышит, ест, пьет, а душа у нее омертвелая. Иные молодухи после замужества раздобреют, только успевай крючки да пуговицы переставлять, а она бродит тенью по дому похудевшая и осунувшаяся. Кончилась девичья жизнь, и ничто не пришло взамен. Словно в бездонный провал опускают ее, из которого ей не выбраться никогда и не увидеть никакого просвета.

Первое время плакала и, должно быть, уже выплакала все слезы. Теперь сухи глубоко запавшие глаза. Глянет в зеркало — изменившееся чужое лицо. Неужто это она такой стала?

Она.

Если бы не мать, не пошла бы в церковь к заутрене. Трудно было стоять там, пряча от всех глаза. Не молилась. Не до нее богу, а особенно в этот день его торжества. Приятнее богу слушать хвалу, рвущуюся к нему ввысь в песнопении, а не докучливые просьбы какой-то горемычной Варвары. Мало ли разных разнесчастных Варвар на земле?! Да и где тут услышать робкую, шепотливую просьбу незадачливой в счастье молодки, когда бас гривастого дьякона, того и гляди, сокрушит стены храма, но даже и его заглушает громогласно ликующий хор.