Набат
Шрифт:
В зале задвигались, по рядам прокатился гул одобрения.
— У вас всего шестнадцать дворов, — отозвался секретарь, — сел много, а я один.
— Семнадцать, — уточнил Тасо. — Семнадцать, уважаемый товарищ секретарь, а всего живет в ауле сто пять человек!
— А коммунистов сколько у вас? — бросил кто-то реплику из президиума. — Плакаться вам не к лицу.
Тасо резко оглянулся на президиум, шагнул к столу, уперся единственной рукой, с нажимом произнес:
— Коммунистов? Я, Тасо Сандроев, и еще два комсомольца: Фатима Кантиева и Буту Сандроев, а третьего исключили… Асланбека Каруоева. Сын арестованного… — Тасо потер щеку. — Не могу понять,
Секретарь райкома Барбукаев постучал карандашом по графину.
— По этому поводу состоялось решение бюро, — он поднялся. — Свою вину Каруоев признал. Полностью. Зачем же ставить под сомнение обоснованность предъявленных ему обвинений? А потом, уже прошло больше года, товарищ Сандроев.
— Ну, раз сам признался, то враг.
Тасо направился на свое место в первом ряду, усаживаясь, сказал словно самому себе:
— Поверить не могу… Вместе в партию вступали, партизанили… Знал Хадзыбатыра лучше самого себя.
Сел, опустил голову.
— Сколько партчисток он прошел… Не хочу плохо думать о нем.
— Ты не знал его, и в этом тебе надо признаться, — резко произнес секретарь. — Поэтому и других призываю изучать людей. Это наш долг, товарищи коммунисты.
Тасо встал, обвел взглядом зал, снова вернулся к трибуне, постоял, собираясь с мыслями, пока Барбукаев раздраженно не спросил:
— Что еще у вас?
— Мне больно… — Тасо доверительно посмотрел в зал, словно искал в нем поддержки. — Посоветовать хочу секретарю райкома… товарищу Барбукаеву. Пусть назовет имена коммунистов, которые ведут себя неправильно! Извините, но один глухой весь мир глухим считал. Что же получается, я смотрю по сторонам и в каждом вижу виноватого… Товарищи, я забочусь о партии, чтобы о ней никто не подумал плохо. За партию жизнь отдам и глазом не моргну. О нашем ауле еще раз хочу сказать. Правильно, в Цахкоме столько же людей, сколько в иной семье детей. Но и им нужно внимание…
Барбукаев вспомнил, как накануне ареста Хадзыбатыра задержался в своем кабинете до рассвета. Перелистывая дело Каруоева, взвешивал все «за» и «против». Снова, в какой раз, вызвал Джамбота, и тот таким таинственным тоном говорил о Каруоеве, что бери и ставь к стенке, расстреливай без суда и следствия. Не только его, но всех, кто был знаком с ним. Прогнал Джамбота. А он снова пришел. Тогда пригрозил ему, и все-таки Джамбот не унялся. В третий раз принес уже доказательства: Каруоев в присутствии аульцев назвал руководителей колхоза бюрократами, мол, забросили они Цахком и не заботятся о нуждах аула, а про районное начальство сказал: «Рыба гниет с головы». Что оставалось ему, секретарю? Вызвал Каруоева, предъявил обвинение, и, к удивлению, тот не стал отпираться, признался, но сказал: «Подпишусь под показаниями только в присутствии того, кто донес на меня!».
Пришлось пригласить Джамбота.
В ожидании свидетеля Каруоев волновался, попросил закурить, а когда увидел Джамбота, успокоился, усмехнулся. «Я боялся, что ошибся в аульцах. За тебя мне не стыдно. Другому удивляюсь, как могли поверить тебе? В твоем доносе все верно, кроме рыбы… Не слышал ты от меня таких слов. Если ты мужчина — подтверди при мне».
Барбукаев дважды обратился к Джамботу, и тот не моргнув глазом произнес: «Говорил!».
Теперь вот Тасо мутит воду, плетет для самого себя сеть. Выступать он мастер, критиковать
Разенка с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться, но что-то удерживало ее, а что именно — не могла понять. Не заметила, как подступила к мужу. В ней все протестовало против его воли. Но стоило ему посмотреть ей в лицо, как силы стали оставлять несчастную женщину.
— И во сне не думай об этом. Это тебе сказал я!
— Ты отец, а говоришь… — попыталась она возразить.
— Что? — все больше распалялся Джамбот. — Может, она не моя дочь? Посмотри мне в глаза?
— За что меня так наказал бог? Почему не дал мне братьев? — заплакала Разенка.
— Плевал я на твоих братьев.
Он презрительно посмотрел на жену и отвернулся:
— Иди, — махнул он рукой, — и пришли свою дочь.
Оставшись один, он стал нервно ходить по комнате. Неужто не сможет уломать дочь? Прозевал, как прозевал ее шуры-муры. Ах ты… кровь в нем его, а весь в проклятого Хадзыбатыра. Если не заставит Асланбека отказаться от Залины, то кто знает, какие неприятности ждут их всех. Тогда остается одно: увезти дочь из аула или броситься в пропасть.
Залина переступила через высокий порог, остановилась в дверях, сложив на груди руки, уставилась на отца. Он не заметил ее независимого вида, подождал, когда сама заговорит, а может, и попросит прощения. Но Залина словно воды набрала в рот.
— В нашем доме сегодня будут три покойника, Залина.
Дочь подняла на отца глаза:
— Пусть! Мне ничего не страшно, дада. Ты избил меня, как собаку. Что еще может быть позорней в моей жизни? Что?
Она говорила спокойно, без тени волнений, и Джамбот понял, что не сдастся дочь, против обыкновения не крикнул. Впервые его испугал ее тон, он почувствовал перед ней свое бессилие. Внезапно пришла мысль, от которой он сперва содрогнулся. Но какой выход?..
— Сейчас ты узнаешь от меня тайну. О ней никто не знает. Никто! Если ты любишь его… — он сделал паузу и перешел на шепот: — Если ты готова умереть… Ты… Ты никогда не проговоришься и во сне. Он… Он… твой брат. Уходи, рожденная… Собачья кровь в тебе!
Вздрогнула Залина, только бы не вскрикнуть!
Дзаге грелся на солнце. Он сидел во дворе на гладком чинаровом бревне, сжав между колен свою палку, и клевал носом, вздремнуть мешали сновавшие по двору невестки и внуки. Заметил Дзаге, что они чем-то озабочены, но спрашивать было не у кого: не станет же глава рода вести разговоры с женщинами. Будучи в неведении, он сердился на домашних и уже собрался покинуть двор, как появился старший сын Сандир. Он остановился перед отцом, ожидая, когда тот заговорит.
— Кажется, в наш курятник забралась лиса… От чего в доме всполошились?
Дзаге нахмурил брови.
Сын теребил седую, коротко подстриженную бороду, не зная, с чего начать, чтобы сообщить отцу о сватах, которых пришлет сегодня Тасо Сандроев.
— Слышал я, гости должны прийти, — сказал он.
— Гонца они прислали или по телефону сообщили?
Сын не ответил, и Дзаге поднял на него глаза:
— Гость найдет в доме моего почтенного родителя уважение. Но если это сваты, то невесты ни для кого у нас нет. Пусть даже он будет джигит из джигитов, а моей внучки ему не видать! Иди, готовься встретить гостей, да смотри у меня, зарежь самого жирного барана. Гость есть гость, если даже он придет к нам из дома моего врага.