Набат
Шрифт:
Бригадир сунул список в карман гимнастерки и застегнул пуговицу.
— Ты наш бригадир, а они здесь гости.
Сандир набил самосадом трубку, помолчав, добавил:
— Ты же знаешь, что я в революцию был пулеметчиком..
— Сколько тебе лет, Сандир Кантиев? — спросил капитан.
— Столько, сколько надо, чтобы пойти на войну, — сказал Сандир закуривая. — Вот так… Прощайте, добрые люди, пойду.
— Внеси Кантиева и Сандроева в список, — согласился капитан. — Только укажи, что они сами добровольно изъявили желание идти в армию. Товарищи, после восьми
Люди поняли, что война — действительность.
В ясное, солнечное утро налетел ураган, все вздыбил, закружил, вокруг посуровело. И скалы, и крутые склоны, и голубое небо, и снежные вершины — все посуровело.
Повиснув на шее отца, Фатима тихо всхлипывала.
— Боюсь, дада, страшно.
— А кто мне читал про рыбешку: «Жил — дрожал, умирал — дрожал»?
Сандир провел кончиками пальцев по гладко причесанным волосам дочери.
Растерянная мать Фатимы тыкалась во все углы с пустым хордзеном, причитала:
— О, что теперь будет с нами?
Тут Дзаге не выдержал, стукнул палкой о пол:
— Вы что, покойника оплакиваете, сгори дом вашего врага!
Сандир никогда не слышал, чтобы отец повышал голос, а тут, видно, не выдержал — сдали нервы. Присел Сандир рядом с ним, чего он прежде не мог позволить себе.
— Дзантемир, Бола, Ахполат, Буту… — перечислял он, загибая пальцы, — настоящие мужчины.
Дочь оторвала от стола голову, насторожилась, соображая что-то, встала и на цыпочках вышла. Догадался Сандир, куда она ушла. Ему было видно в окно, как дочь перебежала двор, выскочила на улицу, оставила открытой настежь калитку, понеслась по улице к дому Буту.
В душе Сандир одобрил ее, а вслух сказал:
— Не успели мы породниться с Сандроевыми. Честный человек Тасо, и сын похож на него.
Отец смотрел прямо перед собой, не мигая, сосредоточенно думая о чем-то своем.
— Вот что, скажи, пусть отнесут на нихас араку и турий рог, — велел он, встал и пошел.
— Хорошо, — ответил сын, проводил отца, а потом вернулся распорядиться.
К приходу Дзаге на нихас здесь уже собрались аульцы от мала до велика, окружили мобилизованных. Кто-то украдкой утирал слезы, кто-то возбужденно подбадривал других.
Люди расступились перед Дзаге, и старик оказался в центре собравшихся, все взгляды устремились на него. Он успел заметить, что Фатима стоит рядом с Буту, прикасаясь к нему плечом.
— Добрые люди, — громко сказал Дзаге. — Пусть никого не пугает война. Я видел турков, японцев и, как видите, живой. Не все погибают в бою. Поверьте мне… А разве те, кто останутся в ауле, будут жить вечно? Умереть в бою — честь для мужчины! Смерть за славу достойна славы. Так говорили наши деды. Не будем говорить о смерти.
Сандир наполнил рог аракой и подал отцу.
— Сегодня труднее всего матери, но вы не услышите от нее воплей. Мать сильного — не рыдает. Пусть рыдает родившая труса. А в Цахкоме таких нет! Спросите матерей, что они желают вам, и каждая скажет: «Победи врага и возвращайся с победой домой!»
Он пил из рога, пока голова не запрокинулась назад.
Скорого возвращения пожелали все старшие, каждый пил до дна. Но вот Дзаге поднял руку.
— Слышали вы, что Сандроевы пожелали породниться с нами? Тогда я сказал сватам: подождем, пока Фатима станет ученым человеком.
Стало тихо на нихасе, люди не знали, куда клонит старик.
— Знайте, сегодня Сандроевы и Кантиевы породнились!
Прошел гул одобрения.
— Фатима будет ждать сына Тасо.
Старик направился к Буту, приподнялся на носках, дотянувшись, полуобнял за плечи.
— Вернешься с войны — устроим свадьбу.
Затем пожал руки всем уходившим на фронт, и сыну Сандиру…
Припала девушка к Буту, дернулись у нее плечи.
6
Целый месяц Асланбек находился с отарой по ту сторону перевала. Ни одной весточки не получал он все это время из аула. И Буту хорош, не мог приехать хоть раз, потерял бы два дня. Он, наверное, не выдержал бы. Какой дипломат старый Дзаге, вежливо отказал: жди, когда Фатима окончит институт… За это время много воды утечет. Почему Дзаге даже слышать не желает о женихах? Пойди, возрази ему. Удивительный человек. Интересно, как там Залина? Почему она избегала его в последнее время?
Показался аул, и Асланбек замедлил шаг: впереди журчал ручей, мимо которого ни один цахкомец не проходил, не напившись. Он снял с плеча хордзен, засучил рукава черкески, присел на корточки и, фыркая от удовольствия, плеснул в лицо полную пригоршню студеной воды, потом опустился на четвереньки и сделал большой глоток: заломило зубы. Напившись, закинул за плечо хордзен и снова зашагал, теперь уже по тропе. Рассвет крался по небу, посветлели края облаков, аул еще не проснулся.
За низкой калиткой вильнул коротким обрубком высокий лохматый пес, и растроганный Асланбек потрепал ему загривок, присел, обнял за большую голову, но его внимание отвлекло чье-то едва слышное причитание, и он посмотрел в сторону соседей: не оттуда ли? Не похоже. Тихо у них. Быстрым шагом пересек двор, рванул на себя дверь: у очага сидела мать, уткнувшись лицом в колени. Сын никогда не видел ее плачущей и не знал, что подумать, стоял, теряясь в догадках.
Мать подняла голову, концом косынки утерла глаза:
— Война, сынок! Немцы напали на нас… О-хо! Где твои братья, что с ними?
Она снова ткнулась лицом в колени.
Пораженный услышанным, Асланбек вбежал и остановился перед ней.
— Немцы?! Кто тебе сказал? Ты не ослышалась?
Он выскочил из сакли, снова вернулся:
— Я схожу к Буту.
Заправив под косынку выбившиеся волосы, мать проговорила:
— Буту ушел на войну.
— Что?!
Сын подскочил на месте.