На углу, у Патриарших...
Шрифт:
— Ты как Валерий Брюсов, — сказал начальнику подчиненный, — который в одной из своих статей написал: «Боюсь, что из Маяковского ничего не получится». После этого Маяковский любил изображать сценку: среди ночи в холодном поту просыпается Брюсов с душераздирающим криком: «Боюсь! Боюсь!» Все домочадцы сбегаются: «Что случилось, Валерий? Чего так испугался?» А он в ответ: «Боюсь, из Маяковского ничего не получится!» Так вот, из Маяковского получилось, и из Никольского кое-что получится.
— От скромности
— Не умру, — согласился Никольский.
Котов вскочил с дивана, прошел к окну.
— Мы нарушаем все, что можно и нельзя. Дело не наше, территория не наша, а главное — компетенция не наша! — Он волновался, и было отчего.
— Можешь еще одно обстоятельство добавить: своего агента я в свидетели не отдам, — подлил масла в огонь Никольский.
— Вот видишь! Тогда у нас совсем ничего! — воскликнул Котов.
— За исключением Тарасова, — возразил Никольский.
— Достал он тебя… — покачал головой Слава.
— А тебя не достал?! — тотчас вскинулся Сергей.
Не ответил Котов на глупый вопрос. Заговорил о другом:
— Ты знаешь, сколько я задниц вылизал, чтобы все твои спектакли оформить? Знаешь, сколько я на чистом глазу начальству лапши на уши навесил?
— Спасибо, — серьезно произнес Никольский.
— А если неудача? — резко бросил Котов.
— А если землетрясение? — Никольский встал, нахально пропел речитативом: — Эх, начальничек, ключик-чайничек, отпусти на волю.
— Ты уже начал, мерзавец, — догадался Котов.
— Ребята уже на месте, — подтвердил Никольский.
— А я тебе разрешил?! — снова крикнул Котов.
— Разрешил. По глазам вижу — разрешил! — хохотнул Никольский.
Подполковник помолчал, отвернувшись к окну, затем опять взглянул на майора.
— Когда?.. — Котов не окончил вопроса: Никольский все понял.
— Мы сегодня в ночь, — ответил он, — а они, по всем расчетам, завтра днем. Зал-то закрыт на ремонт.
Сторож-кассир жарил рыбу и философствовал, не оборачиваясь к Вешнякову:
— Ты, Петя, все кричишь: демократия, капитализм, частное предпринимательство! Ладно, кричи. А я что вижу? Был богатый коммунист, а теперь он богатый капиталист. Возьми, к примеру, нашего Ваньку — директора. Был секретарем райкома комсомола, зарплата по ведомости двести рублей, а жил, как заведующий столовой. Стал директором музея, всего на триста рублей больше меня получает, а живет, как новый русский. Вот такой, выходит, капиталист-коммунист.
— А если он просто жулик? — спросил Вешняков.
— Все жулики, — многомудро заметил сторож-кассир. — Только один может украсть, а другой не может.
— Долго твою рыбу ждать? — прервал его излияния Вешняков. — Уже налито.
— Рыба не моя, а твоя. — Сторож оторвался
…Андрей бесшумно подошел к темному окну. Тень, следовавшая за ним, еле слышным шепотом спросила голосом Лепилова:
— Посветить?
— Не надо. Я в тот раз основную работу сделал на всякий случай, — тоже шепотом отозвался Андрей. Он ласково погладил оконную раму малопонятной штучкой. Штучка коротко промычала. — Действуй. Форточка на крючке, а вся рама на верхней задвижке.
Лепилов поставил коротенькую лестницу и добрался до форточки. Оттуда он прошептал:
— Порядок, — и, осторожно открыв окно, мягко прыгнул в неизвестность. Андрей последовал за ним. Затем высунулся наружу, забрал лестницу. Посоветовал:
— Смотри, на умывальник не наткнись.
— А где мы? — спросил Миша.
— В сортире, — просветил его Андрей. — Дай фонарик, я первым пойду.
И они пошли. Миновали коридор, первый зал, лестничную клетку. Спустились в полуподвал. Дорогу освещал кинжальный луч потайного фонаря. Вот и электрораспределительный щит.
…Никольский с Шевелевым лежали на травке под прикрытием кустов городского сквера как раз напротив музея. Видно было, конечно, хреновато: один фонарь на целый сквер да жалкая лампочка под крышей музейного крыльца…
— Молчат, — сказал Шевелев.
— Значит, решили действовать вдвоем, — предположил Никольский.
— Меня чего-то колотит, Сергей Васильевич, — виновато сказал Шевелев.
— И меня, — признался Никольский.
…Андрей священнодействовал у щита, оскалясь и беззвучно матерясь.
— Чем недоволен? — поинтересовался Лепилов.
— Портачи, какие же портачи, ни одного правильного соединения… — Он не успел завершить фразу, потому что на щите что-то пискнуло. — …Твою мать!
…Выпив по второй, Вешняков и кассир с удовольствием закусывали жареным судачком. Любил сторож выпить и поговорить:
— Тебе, Петя, по уму министром быть, а ты кто? Программист, говоришь, и гордишься. Чем гордиться-то? Вроде машинистки по клавишам стучишь. Нет, раньше лучше было!
— Когда — раньше? — спросил, разливая по третьей, Вешняков. — При царе Горохе?
…Издалека послышался негромкий стокот мотоциклетного мотора.
— Это еще что? — изумился Шевелев.
Ответ он получил быстро: к музею подъехал милицейский мотоцикл с коляской. Подъехал, остановился у крыльца. Из коляски выскочил некто в серебряных погонах. И позвал зычно:
— Егорыч! Александр Егорыч!
…В сторожке сторож-философ схватил бутылку и два стакана со стола, сунул их в руки Вешнякову и прошипел: