На то и волки

Бушков Александр Александрович

Клебанов достал из стола пухлый конверт, а из конверта — пачку глянцевых цветных снимков, с первого взгляда ясно, отщелканных «Полароидом», «Кэноном» либо иной аналогичной машинкой, мгновенно проявлявшей фотографии.

— Вы можете опознать лиц, заснятых на этих фотографиях?

Лева заинтересованно придвинулся, засопел над ухом.

Данил перебирал фотографии лениво, непонимающе — и вдруг замер с довольно пикантной картинкой в руке, лицо залила жаркая волна, кончики ушей, такое ощущение, прямо-таки завернулись в трубочку.

Кое-какие

снимки были довольно безобидными — чуть поддавшие девочки дурачатся, щелкая друг друга в рискованных позах с намеком на лесбос. Но дальше лесбос пошел самый недвусмысленный, прилежно запечатлены все фазы процесса, дураку ясно, что любовь пошла всерьез. Полузакрытые глаза, переплетенные нагие тела, лица в откровенном оргазме. Поздно было отпихивать Леву.

— Итак? Опознаете кого-нибудь?

В глазах Клебанова не было ни издевки, ни даже насмешки — только усталость и напряженное внимание.

— Да, — сказал Данил, чувствуя, что сутулится самым позорным образом. — Светлана Глаголева и Ольга Ратомцева. Третья женщина мне неизвестна.

Клебанов черканул еще пару строчек, придвинул ему протокол:

— Подпишите, пожалуйста.

Данил подписал. Вопросительно поднял глаза.

— Я вас больше не задерживаю. Если вы мне еще понадобитесь, мы созвонимся.

Данил рванулся к двери. Стыд навалился столь огромный, что его как бы и не ощущалось вовсе…

— Данил Петрович!

Он не оглянулся, не остановился.

— Данил Петрович! Вы забыли…

Данил резко развернулся к столу. Клебанов протягивал ему конверт — другой, обычный почтовый:

— Это ведь вы на столе забыли?

Данил хотел рявкнуть, что не оставлял на столе ничегошеньки, но сообразил вдруг остатками подавленного стыдом и яростью профессионального чутья, протянул руку, неловко сказал:

— Спасибо…

И вывалился в коридор, увлекая за собой Леву.

Сонный сержант проверил их пропуска, и они вышли на свежий воздух из неуютно-безличного предбанника управления по борьбе с организованной преступностью. Было тихо. У крыльца стояли только их машины.

Данил рванул дверцу Левиного «Мерседеса», плюхнулся на сиденье. Лева уселся за руль, протянул ему сигареты:

— Нюанс…

У Данила вновь вертелась на слуху ленивая Светкина фразочка: «Олечка у тебя, конечно, золотце…» Такого стыда он в жизни не испытывал.

— Ну, не переживай, — сказал Лева. — Было бы хуже, окажись там Оленек с негром или ты со мной. Бабам нужно иногда оттянуться, ну их… Я, понятно, могила. Да чего ты накуксился, я двух своих законных вытаскивал из-под стебарей, и ничего. Лучшим лекарством от баб могут быть только бабы… У тебя вовсе похоронное настроение или ты способен работать?

— Способен, — сказал Данил севшим, ватным голосом.

— Ну и зачем ты меня вытаскивал? Сверхурочные, само собой, вещь приятная, но меня даже больше устроил бы и изящный поединок с нахальным мусором. Но не было ни поединка, ни особого с его стороны

нахальства. По-моему, вы с ним довольно мило ворковали… что с твоей стороны весьма даже странно. Почему ты с ним держался столь благостно? Не послал вопреки своему обыкновению? Я еще не забыл, как мы с тобой два часа виртуозно отлаивались в областной ментовке… Никакого сравнения.

— Господи, — сказал Данил. — Да ты ж еще ничего не знаешь? Ты когда в последний раз был в офисе?

— В пятницу днем.

Значит, Кузьмич не считал положение столь уж опасным — пока в драку бросил одного Данила в качестве первого эшелона, а интеркрайтовских стряпчих придержал на потом. Что ж, хозяин — барин…

— Потом расскажу, — сказал Данил. — Пока что я тебе этого мальчишечку просто-напросто п о к а з а л. В самое ближайшее время, чует моя душа, перехлестнутся наши дорожки…

— Ты мне скажи как другу — Светку ты задавил?

— Нет.

— Тогда какие пересечения? Даже если у тебя нет четкого алиби, на что, весьма похоже, и смахивает, аргументов у них нет, кроме этих фоток. Я бы из такой передряги вытащил и Ваньку-слесаря, не то что тебя… Обратил внимание, он не стал скрупулезно гонять тебя по минутам и секундам. А мог бы. Вот только зачем он тебе отдал половину фоток?

«Потому что за истекшие сутки произошло нечто, заставившее Мальчиша-Кибальчиша малость поумнеть, поумерить гордыню и честолюбие, — мысленно произнес про себя Данил. — Парень все-таки оказался неплохим профессионалом, наступил на горло собственной песне и недвусмысленно тянет руку на дружбу. Крепенькой, должно быть, оказалась возникшая перед старлеем стена… кто же это, Пожидаев или Скаличев?»

— Ты, главное, не особенно налегай на девочку, — сказал Лева. — Она у тебя неплохая. Просто другое поколение. Плюс десять лет перестройки, им же незаметно вбили в голову, что нету никаких запретов, что ничто не грешно, что все на свете стоит попробовать…

— Лева, а у тебя-то что стряслось? — спросил Данил.

— У меня?

— Не увиливай, — сказал Данил. — Обычно ты просыпаешься звонка после десятого. Возможно, у тебя под боком спала лялька и оттого ты дрых чутко, но вот уголки рта у тебя всегда опущены, когда неприятности…

— Мегрэ долбаный.

— А все же? Контракт такой, Левушка — при любых неприятностях окрест тебя ты меня немедленно обязан ставить в известность… Не забыл?

Лева вздохнул, полез в роскошный мерседесовский бардачок и извлек сложенный пополам листок белой плотной бумаги.

«Ты, жидовская морда, или умотаешь в свой Израиль, или тут же и закопаем».

— Ни единой грамматической ошибки, — сказал Данил. — Отпечатано либо на импортной машинке с русским шрифтом, либо на принтере… Лева, это блеф. Все наши «черные», на которых паразитирует демократическая пресса, домашние мальчики, болтуны-теоретики… И вообще, ты мне можешь показать хоть одного еврея, которого бы за последние десять лет побили?