На счастье
Шрифт:
А еще за ту неделю он понял, что любит. Ксюху свою любит. И никто другой ему не нужен. Вот только его Ксюха смотрела на него по-другому. И он это принял. И никогда не пытался перевести их отношения в нечто большее.
Он не страдал молчаливо, не надевал на себя пояс верности.
Жил нормальной полноценной жизнью. Учился, вникал в дела отца. Спал с другими женщинами, получал от ничего не значащих связей удовольствие,– физическое, конечно же.
Общался с Ксюшей. Они встречались, созванивались. Как и прежде были близки.
Давид
И так, рядом с ней контролировать себя было трудно. Хотелось до боли забрать ее себе. Спрятать от всех и всего. Закрыться в квартире, прижать и не отпускать.
Но в последнее время начались странности. Они меньше виделись и общались. Ксюша какая-то странная. То веселая, то грустная. И глаза горят, сверкают, практически слепят своими чувствами.
А сейчас, видя, как она крутится, нервничает, и при этом выглядит счастливой, подозрения стали фактами.
Ксюша влюбилась.
У него в груди все застыло. И начало медленно гореть. В яростном огне злости и ревности.
И лучше бы ему уйти, потому что слишком велико желание схватить ее, трясти со всех сил и заставить назвать имя. Имя того счастливчика, что сумел завоевать сердце его любимой девушки. А если он будет знать имя, то найдет, а уж если найдет, то… Лучше ему прямо сейчас уйти, сослаться на дела, и уйти.
– Как родители? Давно их не видела.
Ксюша придвинулась ближе к Давиду, внимательно осмотрела нахмуренные брови, сжатые зубы, и сама напряженно замерла.
Не могла понять, что так взбесило Давида, что так из себя вывело. А то, что он едва держит себя в руках, она видела прекрасно.
Давид к ее вопросу остался безучастным, будто не услышал, потому что находится не здесь.
Какое-то нехорошее чувство забралось внутрь, и всю веселость, радость и хорошее настроение ледяной водой смыло. Стало страшно. Не за себя, а за него. Характер у друга был непростой, и порой он мог выйти из себя до такой степени, что сбивал костяшки пальцев в кровь, круша все вокруг. Но хуже было, когда оставался вот таким. Спокойным, сдержанным, но на грани. Когда принимал важное решение и больше от него не отступал.
Холодная ярость в глазах и бешенство, заметное по сжатым в кулаки рукам. Другим все равно, им пофиг. Но ей… он важен для нее, близок. И когда он в таком состоянии, значит, что-то случилось.
Тогда почему он ей не говорит? Еще пару дней назад все было нормально, а теперь…?!
Она тронула его за руку, привлекая к себе его внимание, и задохнулась под этим яростным взглядом: показалось, что именно она, именно ее появление вызвало в нем такую бурю.
У нее руки похолодели, в сердце что-то будто сломалось, и оно начало биться с перебоями.
Ксюша задохнулась. Задохнулась от той боли,
Она отдернула руку, словно ошпарившись о кипяток, а Давид на этот ее жест скривил в непривычно насмешливой улыбке губы. В насмешке над самим собой.
Он резко наклонился к ней, прижался своими губами к ее губам, в жадном и скупом поцелуе.
– Прости за это, малыш, – погладил ее по щеке, стирая откуда ни возьмись появившиеся слезы, – Родители в порядке, ссорятся, а потом мирятся. Все, как всегда. Отец снова предложил продолжить учебу в Англии…
Ксюша сидела молча, затаив дыхание и сдерживая слезы. Отошли на второй план замолчавшие друзья, обслуживающий персонал. Весь мир перестал существовать. Все мироздание сосредоточилось сейчас между ними. Давид уходил. Отпускал ее. И ее просил сделать то же самое.
Она теряла единственного друга. Обязана была потерять, потому что только сейчас он позволил ей увидеть правду. Правду о той боли, что столько лет она причиняла ему своей слепотой, своим невниманием и непониманием его чувств.
Боже! Она мысленно взмолилась, просила сил и мужества не наделать глупостей.
Ком стоял в горле, Ксюша не могла выговорить ни слова. Боль пожирала сердце. Вина давила на грудь, мешая сделать хоть один полноценный вдох.
–… и я соглашусь.
Его слова врываются в ее сознание. И она понимает, что не остановит Давида. Никогда и ни за что. Не потому, что не хочет, а потому, что не имеет права.
Давид ждал.
Ждал от нее хоть каких-то слов. Жадно вглядывался в родные черты, в любимые глаза, полные слез. Полные слез и решимости.
Его девочка моргнула, слезы снова коснулись щек.
Надежда все-таки умирает последней.
Она вдруг резко придвинулась к нему ближе, обняла что есть силы, и шепнула:
– Будь счастлив!
Практически приказала ему. Не просила. А приказала.
И ему больше ничего другого не оставалось,– только уйти.
Ни с кем не прощаясь, забрал свое пальто и пошел к выходу. Ему не страшен был холод и темнота. Безразличие накатило со всей своей возможной силой.
Давид не обернулся назад. Не хотел видеть ее взгляд, виноватый, болезненный.
Он хотел запомнить другое: ее губы на своих губах. Вкус. Запах. И то, как горят собственные пальцы от прикосновения к ее коже.
Пусть эти воспоминания останутся с ним. Пусть с них начнется новая жизнь.
***
Неловкую тишину и кучу косых взглядов от друзей прервал телефонный звонок, и Ксюша схватилась за телефон, как утопающий за соломинку. Пытаясь спастись и не утонуть. Она трусливо схватила свои вещи, и, не прощаясь ни с кем, выбежала на улицу.
Сбежала. Пусть. Трусиха жалкая. Ну и ладно. Свое душевное спокойствие ей сейчас важнее, чем косые взгляды от друзей.