На перепутье
Шрифт:
— Перепутье. — Тара беззвучно повторила это слово, стоя за дверью ресторана и готовясь открыть ее, но остановленная громом этого слова. Папа и его «перепутья». За эти годы она начисто забыла о его лекциях, хотя могла бы и помнить. А теперь, оказывается, ее младшая сестра не желает его слушать. Странно. Тара обожала рассказы отца о его жизни до ее рождения.
— Да! Перепутье, — продолжал отец. — Когда мне было столько лет, сколько сейчас Ники, я ехал на мраморный карьер, туристы любили его смотреть, я видел: ваша мама набирать воду из колодца. — Костас взглянул на Маргариту, достававшую тарелку из посудомоечной машины. —
Костас замолчал и проглотил комок в горле. Мать быстро склонилась над своей работой, но Ники успел заметить слезы в ее глазах.
— Перепутье! — Костас выкрикнул это слово. — Их было много. Когда вы были маленькие, это было перепутье — выпороть вас или нет. Иногда я очень хотеть, но никогда этого не делать. Потому что есть чувство, оно решать: правильно ты поступать или нет. Да, нужно слушать свои чувства. Так ты можешь узнать многое про то, что у тебя внутри. Но потом надо действовать, и тогда ты должна думать. Если твоя голова решать, что это нехорошо, можешь мне поверить, вскоре и твой сердце с ней согласится. Я — твой отец, и мой долг — все тебе объяснять. А теперь, Кэллисти, детка моя, ты становиться женщиной. Но ты должна решить, какая женщина ты хочешь стать. Чего бы ты ни хотеть, я хотеть того же. Но я не могу позволять, чтобы ты тут бегать как…
— Как кто? — взвизгнула Кэлли. — Договаривай! Что ты хотел сказать? Потаскушка? Проститутка? Шлюха? Видишь? Я узнала эти слова в школе! И еще школа учит меня: ты, как и другие иностранцы, приехал в Америку не просто из другой страны — из другого мира. Вы хотели, чтобы у ваших детей была возможность.А я — американка, и мне не нужно раздумывать на каждом «перепутье», потому что все дороги хороши. Хорошо все, что тебе хочется. А я хочу немного развлечься.
— Что такое «развлечься»? Тебе еще нужно решать, что есть развлечение. — Костас выхватил у Ники швабру и начал яростно тереть пол. — Почему ты возражать? Смотри на Тару. Она решать свою жизнь. Для нее работа — развлечение, жить в Греции — развлечение. Теперь она возвращаться к нам на некоторое время. Может, ты научиться у нее, как быть леди.
— Опять Тара! — Кэлли, громко плача и крича, схватила с вешалки свое пальто. — Тара — то, Тара — это. Идеальный ребенок!
— Тара никогда не быть идеальной. Она несдержанная. Ее тоже пришлось учить не спешить и думать на перепутье. Один раз, когда мы поехать на море, она так взволновалась, что бросилась в воду безо всего. Снять свой одежда и забыть надеть купальник…
— Тара! — воскликнули они хором.
Кэлли, пораженная, отскочила от двери, потому что, открыв ее, она налетела прямо на старшую сестру, которая собиралась
— И гдеже ты была? — взревел он. — Да, да, я знать, ты тут, в Нью-Йорк, но не приходить домой к своей семье. О да, Константин, таксист, все мне сказать. Я не посметь рассказать твоей маме, она бы беспокоиться. Ну? Что ты можешь сказать своему папа? А?
— Костас! — Голос ее матери срывался от волнения. — Костас, это же Тара…
— Я знаю, что это Тара, женщина! Но я хочу знать… Кантара! Чариз! Детка моя! Моя дорогая девочка! Тара!
Костас прижал дочь к своей широкой груди.
— Маргарита! Кэлли! Ники! Это Тара! Она вернуться! — Он оглядел всех сияющими синими глазами. — Так чего мы ждать? Наша семья снова собралась вместе! А посетители все уходят! Поспешите! Подавайте на стол ужин! — Он снова по-медвежьи обнял дочь, вытолкнул улыбающуюся жену и других детей из их группового объятия и завладел ею в одиночку.
Но тут же его восторженный голос сменился ворчанием:
— И где же ты была, мисс Кантара, мой первенец, которая приехать в Нью-Йорк еще вчера?
Ники быстро передал отцу бутылку греческого вина, а Кэлли и Маргарита принялись заставлять стол блюдами с дымящейся едой.
— Давай сегодня праздновать, папа! Свою дневную лекцию ты уже прочитал, а Тара и раньше слышала ее миллион раз.
Костас открыл было рот, чтобы отчитать сына, но не успел — к нему подлетела забывшая свои невзгоды Кэлли с бокалами в руках.
— И нам с Ники тоже налей вина, папа! Мы ведь все празднуем, верно? Кроме того, — она опасливо хихикнула, собираясь позволить себе очередную вольность, — даже я не заслуживаю того, чтобы выслушивать лекцию про «перепутье» дважды за вечер.
Маргарита прекратила разливать суп и подняла глаза на мужа — как он стерпит такое вольнодумие детей.
Ники передал Костасу штопор и спокойно, но твердо сказал:
— Тара уже взрослая, папа.
Костас посмотрел на них всех, потом на Кэлли.
— Ты прав! — Для убедительности он даже притопнул ногой. Затем, качая головой, оглядел своих троих детей, схватил штопор и принялся открывать бутылку. — Ну? — Он сердито взглянул на Кэлли, но улыбка уже стала появляться на его лице. Он протянул ей наполненный до половины бокал. — Кто-то тут говорил о танцах? Так включи музыку и давайте танцевать!
Глава одиннадцатая
Крошечная балерина крутила идеальные пируэты на розовой фарфоровой ножке под музыку Чайковского. Голубая пачка балерины вращалась идеальными кругами, блестящие волосы, затянутые в аккуратный хвостик, перехваченный розовой лентой, отражались в черной лакированной крышке коробки в свете ночника. Внизу маленького музыкального ящика несколько корявыми буквами красным лаком было выведено: Чариз.
Тара лежала в своей детской постели впервые за десять лет, наблюдала за танцующей куклой, с удовольствием ощущая знакомый уют родительского дома. Это место, наполненное смехом и музыкой (и ограничениями), где чувствовались огромная забота и грубоватая нежность. Папа подарил ей эту музыкальную шкатулку на восьмые именины вместе с чеком за ее первые уроки танца. Задолго до этого он стал звать ее «Чариз», что по-гречески означало «Грация» или «Очарование».