На перепутье

Следы на Снегу

– Ты уверен? – Август пристально всмотрелся в мое лицо.

Я кивнул.

Квартира Петра, хоть и располагалась в весьма убогой многоэтажке, оказалась по-своему уютной. Везде чистота, стопки книг, особенно на рабочем столе. Ноутбук, какие-то вещицы, по виду старинные, коллекция камней, черепки с выдавленными на них примитивными узорами, наконечники стрел за стеклянными дверцами книжного шкафа. Я медленно читал названия на корешках, некоторые стерлись со временем, их было непросто разобрать. В основном, труды по истории, немного научной фантастики в аляповатых обложках, справочники, словари, энциклопедии…

Август уехал полчаса назад – я видел, что он не хочет распространяться о предстоящей встрече, поэтому

отложил расспросы на потом. Я был немного удивлен тем, что в этом городе у него оказалось немало знакомых, людей, с которыми его связывали какие-то дела, общее прошлое. Вчера он сказал, что собирался поднять все свои связи, когда мы не вернулись вовремя – и, кажется, не шутил.

Я бесцельно бродил по квартире, потом вышел на крошечный балкон, заваленный каким-то хламом; у соседей творилось то же самое. Никогда не понимал людей, которые старательно хранили то, чем они точно не будут пользоваться; хотя осознаю, что эта привычка – наследие жесткого дефицита, царившего в стране всего-то пару десятков лет назад. Вещи за эти годы давно пришли в негодность – пыльные, ветхие, рассыпающиеся в прах. Интересно, что будет с ними, когда их хозяева умрут? Ведь не потащат же они все это барахло с собой в могилу. Но если бы дело происходило, скажем, несколько столетий назад, то часть их, наверное, удостоилась бы погребения в каком-нибудь кургане. Другой вопрос – были бы обитатели этого дома настолько знатными, чтобы их даже в загробной жизни обеспечили всем необходимым и стали ради них насыпать гору земли.

У моих предков все происходило проще. Как бы сказали сейчас, экологичнее. Их просто сжигали. Они брали с собой минимум – охотничьи принадлежности или оружие, посуду и неизменного спутника жизни – нож. С таким набором вещей они могли спокойно добыть себе пищу и выжить в ином мире. Звучит, конечно, крайне странно – выжить в ином мире, но уж таковы были их представления. Для Охотников существовали свои правила – их погребальный инвентарь предварительно ломали, разбивали, рвали на клочки, особенно старались над оружием. Даже на том свете соплеменники боялись их силы, и заранее оставляли их без шансов на успешную адаптацию к новым условиям. Даже там Охотники были изгоями, и влачили жалкое существование, прячась в самых непроходимых лесах и постепенно превращаясь в неприкаянных духов, отчаянно ищущих пути возвращения назад, в обычный мир. И время от времени им это удается – тогда в племени рождается младенец со странным блеском в глазах. Старик Аким рассказывал, что порой духи в спешке могли вселиться в ребенка из другого рода, и чаще всего это оборачивалось тем, что новорожденного отнимали от матери и просто оставляли где-нибудь в тайге, само племя спешно откочевывало на другое место, а женщина, родившая будущего хищника, навсегда оставалась одинокой – муж уходил, а другим мужчинам было запрещено к ней приближаться.

Иногда этих детей находили шаманы из нашего рода – они по только им известным приметам заранее узнавали о появлении нового Охотника. Их растили сильными, жестокими, обозленными и хитрыми. Насколько я мог понять со слов Акима, только Охотникам не давали никакой альтернативы – они были обречены до конца своих дней, который обычно наступал довольно быстро, купаться в чужой и своей крови, убивать, калечить и причинять боль. Когда они погибали, соплеменники относили их тела как можно дальше от родных мест, чтобы их дух не смог найти обратный путь слишком быстро.

В то же время наш род процветал именно благодаря Охотникам. Это парадокс, да. К ним относились буквально как к прокаженным – с ужасом, замешанным на отвращении. На протяжении своей короткой жизни они оставались одинокими и были вынуждены держаться за пределами поселения, и без особого на то разрешения не могли заговаривать с соплеменниками.

Жестоко, да.

Не знаю, кем бы я стал, родись

я в то время. Наверное, к своим двадцати пяти я бы уже погиб в какой-нибудь бессмысленной стычке, плодами которой потом пользовалось бы все племя, не особо вникая в то, что ради этих благ кто-то пожертвовал своей жизнью. Ночью тело отнесли бы в глубь тайги, путая следы, временами пятясь, сходя в воду или резко меняя направление – так и представляю себе процессию, которая шествует в темноте без единого звука; в полной тишине соорудили бы огромный костер, но не стали бы дожидаться, пока он догорит – даже здесь Охотники оставались одни. Их мятежные души взмывали в звездную высь с языками пламени, уносились с черным дымом, опадали пеплом в полном одиночестве.

Пожалуй, не самая худшая участь для того, кто за всю жизнь испытал на себе только ненависть, отвращение и презрение. На их месте я бы тоже озлобился. Даже сейчас, когда я сталкиваюсь с таким отношением, едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться. Многие, узнав что я из торгонов, буквально меняются в лице. Для них я – опасное животное, непредсказуемое, постоянно жаждущее крови. В детстве, наивный, я еще пытался доказать, что я такой же, как все, но потом понял, что не стоит тратить на это свои силы и время. Сложно переубедить людей, чья картина мира застыла раз и навсегда; не мне бороться с их ложными представлениями. Это они живут в мире, полном страхов, а не я. Пусть лучше продолжают бояться – а я буду оставаться собой.

С балкона соседей поднимался сигаретный дымок – курила группа подростков, они о чем-то горячо спорили, я не стал вслушиваться. Облокотился о перила и всмотрелся в даль. Внизу лежало продолговатое озеро, лед на нем еще не растаял; сверху он казался таким же серым, как асфальт. Центр города был как на ладони. Вдруг до меня дошло, что я оказался втянут в эту историю ровно год назад. Я усмехнулся – а ведь как забавно сложились обстоятельства! Почти двенадцать месяцев прошло с того дня, как Петр перехватил меня в парке во время утренней пробежки – и теперь я стою на его балконе.

– Эй, парень! Это ты вчера на митинге был? – я глянул в сторону, подростки все, как один, уставились на меня, один в доказательство своих слов, протягивал телефон, как будто я с такого расстояния смог бы рассмотреть картинку на экране.

– Тебя так в полиции отделали? – спросил один из них, выглядевший понахальнее остальных.

Мне стало не по себе, когда я понял, что они смотрят на меня, как на какого-то героя.

– Нет, не я, – я вновь почувствовал глухое раздражение и с трудом подавил желание послать этих малолеток куда подальше.

– Да он это, точно тебе говорю! – донесся голос одного из них, когда я возвращался обратно в квартиру. Я скрипнул зубами, постоял несколько мгновений, сжимая ручку балконной двери, раздумывая, не напустить ли на них Охотника, потом переборол искушение и отступил в прохладную тишину. Задернул шторы, уселся в кресло, включил музыку, сделал погромче и постарался расслабиться.

Не знаю, сколько я так сидел; в конце концов я задремал, снилась какая-то чушь, которая обычно является во сне, если тебе неудобно; очнулся лишь тогда, когда до меня донесся отчаянный стук в дверь. Наушники давно умолкли, я выдернул их и вскочил, почувствовав острую боль в боку – действие обезболивающего закончилось.

– Ты что, спишь? Я и звонил, и стучал, и кричал, наверное, соседи подумали, что ко мне кто-то ломится, – Петр вошел с двумя увесистыми пакетами в руках.

– Извини, я задремал, не слышал.

– Как вы, нормально устроились? – он перенес пакеты на кухню, потом проворно переместился в свой кабинет, раздвинул шторы, взглянул на кресло, – Ты что, спал в нем? Оно же жутко неудобное, все хочу выкинуть, да так и не собрался. А где Август?

– Уехал по делам.

– Ясно. Ты на балкон выходил? Кошку, надеюсь, не выпустил?