На Лене-реке
Шрифт:
Когда дыхание уснувшей жены стало ровным и глубоким, Артемий тихо поднялся с постели, прошел на кухню, зажег свет, развернул сверток и ахнул. Из рук его выскользнула и рассыпалась по столу толстая пачка красных тридцатирублевок. Трясущимися руками он пересчитал деньги.
— В полгода столь не заработаешь, — прошептал он. — Вот это, видать, настоящие хозяева. Послужить можно. За ними служба не пропадет.
После поспешного Мишкиного отъезда многие на заводе косились на Артемия и, как ему казалось, норовили при случае обойти его. Только на днях, раздавая талоны на махорку, Сычев обделил его.
—
— Это уж мое дело, — возразил Артемий, — хочу скурю, хочу продам.
— Продам, — протянул Сычев и сдвинул косматые брови, — хватит с тебя, что молоком торгуешь.
И не дал талона.
«Ну да черт с ним. Придет время, и этот талончик вспомнится. Память хорошая — ничего не забудем».
— Ты сядь и говори спокойнее, а то я ничего во всех твоих экстракциях и концентрациях не пойму, — ворчливым тоном сказал Еремеев. Но тон не соответствовал выражению живейшего интереса, с каким он смотрел на разгорячившегося Перова. — На вот, закури и… продолжай, — Еремеев протянул ему раскрытый портсигар.
Андрей закурил и продолжал, стараясь говорить спокойнее и яснее.
Когда он закончил, Еремеев помолчал немного, пытливо посмотрел на него и спросил:
— Значит, необходимо построить специальный цех, оборудовать аппарат для выпаривания соков, приобрести катер и шаланды. И на это потребуется полмиллиона.
— Да, — Андрей утвердительно кивнул головой.
— Предположим, — Еремеев снова внимательно посмотрел на Перова, — эти деньги вам дадут. Как вы будете их осваивать?
— Катер и шаланды построим, выпарной аппарат тоже сумеем сами сконструировать, — ответил Андрей. — Самое сложное — это выстроить здание под новый цех. Этого нам самим не осилить.
— Как же быть? — строго спросил Еремеев.
— Надеемся на вашу помощь, Василий Егорович, — ответил Андрей с лукавой искоркой в глазах.
— На мою помощь? — прищурился Еремеев. — Что я тебе, начальник стройтреста?
— Нет, но вы посоветуете начальнику стройтреста, — уже откровенно улыбнулся Андрей.
— Посоветуете… — Еремеев тоже улыбнулся, — очень обрадуют его такие советы.
Еремеев встал и, заложив руки за спину, несколько раз медленно прошелся из угла в угол и остановился против Андрея.
— Без Самоходова решать этот вопрос не будем. Он должен прилететь в ближайшие дни. Оставим до него. Надеюсь, поддержит ваш проект и сам убедит Кравцова. Со строителями поговорю… Бумаги свои, — он жестом остановил Андрея, — оставь мне до утра. Я вечером еще раз посмотрю их.
Возвратившись из командировки, Самоходов прежде всего вызвал Кравцова и спросил, как решен вопрос об обеспечении дубителями кожзавода.
— Я не стал решать этого вопроса до вас.
— Почему?
— Видите, Спиридон Матвеевич, — степенно объяснил Кравцов, — во-первых, я не убежден в реальности фантазий Перова, изложенных в проекте, а главное — санкционировать эти затраты, игнорируя произведенное вами ранее распределение лимитов, почел нарушением финансовой и служебной дисциплины.
— Я всегда ценил вас за аккуратность и дисциплинированность, — подавляя возникающее раздражение, сказал Самоходов, — но тут ваша
— Извините, — преувеличенно вежливо возразил Кравцов, — я забыл ваше восхищение трубой и поэтому…
— Не трубой, — резко оборвал его Самоходов, — а людьми, решившими, не дожидаясь нас с вами, трудный вопрос о восстановлении трубы. Поймите, что все якобы опрометчивые решения Перова оказались верными, потому что он опирается на коллектив.
— Понимаю. Коллективное творчество, — выразительно протянул Кравцов.
Самоходов побагровел. Он встал, с шумом отодвинув кресло. Кравцов тоже встал. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом Самоходов сказал:
— Мой совет вам… включиться в это коллективное творчество. Пока не поздно.
Глава четырнадцатая
Работа в студии Людмиле понравилась. Прежде всего ее там очень приветливо встретили. Художественный руководитель, бывший оперный бас Гореглядов, высокий, массивный старик с большой лысиной, обрамленной вихрами медно-красных волос, познакомил ее с остальными работниками студии. Все они радушно поздоровались с новой пианисткой, а солист-тенор Белоцветов даже приложился к ручке Людмилы, взглянув при этом на нее весьма пристально выразительными карими глазами.
— Брависсимо, Юрий Гермогенович, — зашептал Белоцветов, отводя художественного руководителя в сторону, — где вы такую мадонну заполучили?
— Я, батенька, старый ловец человеков, — самодовольно ответил Гореглядов, — знаю, кого уловить. Играет она, правда, несколько по-любительски, школы не чувствуется. Ну, ничего. Ревекка Борисовна с ней поработает.
— Такой можно и недостаток школы простить, — заметил Белоцветов, откровенно любуясь Людмилой. — Вы знаете, Юрий Гермогенович, я, выступая с импонирующей мне аккомпаниаторшей, всегда чувствую большой творческий подъем.
— Да, возможно, — согласился Гореглядов.
Белоцветов с первого дня стал оказывать Людмиле особое внимание, но, впрочем, был очень почтителен и сдержан.
На концертах ему почти всегда аккомпанировала Людмила, и он, выходя раскланиваться на вызовы, — пел он недурно, и публика его хорошо принимала, — неизменно выводил за руку и Людмилу, давая понять ей, что относит значительную долю аплодисментов на ее счет.
Успев заметить, насколько артисты ревнивы к чужому успеху, Людмила была восхищена подобным великодушием.
Незаметно для себя она привыкла сопоставлять манеры, внешность и отношение к ней мужа и ее нового знакомого. Сравнение получилось не в пользу Андрея.
«Только в мире искусства еще сохранились настоящие люди — интересные, возвышенные, романтичные», — думала Людмила, противопоставляя «мир искусства», то есть кружок своих новых знакомых, всей остальной будничной и прозаической действительности.
Особенно сдружилась она с пианисткой Ревеккой Борисовной. Ревекка Борисовна жила недалеко от студии, и Людмила часто заходила к ней, иногда даже ночевала у нее, если концерт заканчивался очень поздно.