На Лене-реке
Шрифт:
Но когда пароход поравнялся с мысом, Андрей не увидел башни. На холме выросла улица из двухэтажных домов, за ней угадывалась вторая. Новые улицы заслоняли старую башню.
А может быть, ее уже нет?
С каждой минутой изумление Андрея возрастало.
— Люся! Мама! — крикнул он, обернувшись к открытому окну каюты. — Да идите же скорее сюда. Посмотрите! Мама, разве это похоже на наш старый Приленск? Ведь это настоящий город!
Людмила, прищурив глаза от слепящих лучей солнца, выглянула в окно. А мать
— Забыть не могу, сынок, как первый раз ехала сюда… к Трофимычу.
Привальный гудок парохода разбудил Таню.
«Еще рано», — подумала она, взглянув на часы. Но высоко поднявшееся солнце так весело заглядывало в окна поверх белых занавесок, что спать уже не хотелось.
Таня накинула пестрый ситцевый халатик, подошла к ширме и, приподнявшись на цыпочки, заглянула через нее.
За ширмой стояли две голубые кроватки; там спали сыновья. Маленький, полуторагодовалый Алеша сладко причмокивал, посасывая пухлый кулачок, старший — трехлетний Шурик спокойно лежал, положив на руку темную курчавую головенку. «Кудрявенький мой… ручку под головку… Как есть батюшка родимый», — подумала Таня и оглянулась на мужа. И действительно, Василий спал точно в такой же позе.
Таня проворно оделась, взяла коромысло и ведра, и через минуту ее невысокая стройная фигурка в легоньком цветастом сарафане уже мелькнула на береговом обрыве. Пароход плыл совсем близко от берега. На верхней палубе Таня увидела светловолосого человека в летнем плаще. Он весело крикнул что-то Тане и замахал высоко поднятой рукой. Таня не расслышала обращенных к ней слов, но приветливость незнакомого человека так отвечала ее собственному бодрому настроению, что она улыбнулась и помахала ему в ответ.
Придя с реки, Таня разожгла в кухне примус, поставила на него пузатый зеленый чайник и осторожно, чтобы не потревожить спящих детей, стала будить мужа.
— Вася, вставай! Пора, — она мягко, но настойчиво потрепала его по плечу.
Василий не просыпался.
«Умаялся вчера на рыбалке, — подумала Таня. — И чего поехал? Было бы лучше в субботу ехать».
— Вася, — уже громче окликнула она, — второй гудок!
— А! — встрепенулся Василий, приподнялся и обеспокоенно взглянул на часы.
— Обманщица, — притворно обиженным тоном сказал он, — устал человек, нет чтобы пожалеть, а она еще обманывает.
— Пожалею, пожалею, — Таня подошла к мужу, большому, взлохмаченному, и еще больше взъерошила ему волосы.
— Разве так жалеют? — рассмеялся Василий, притянул жену к себе, крепко поцеловал.
Таня выскользнула, поправила сбившуюся косынку и, притворяясь рассерженной, сказала:
— Видно, что устал. Ухватил, как медведюшко. Ну, вставай, а то и верно опоздаешь на смену.
Василий одним рывком вскочил
— Нет, сегодня не то чтобы опаздывать, а до смены надо в цех поспеть.
— Что так? — полюбопытствовала Таня.
— С мастером поговорить надо. Дело есть. Помнишь, рассказывал тебе?
— Это все насчет строжки?
— Да.
— Ку и что ты придумал?
— Строжку надо делать до дубления. Понятно?.. Не знаю только, как мастер примет… Ну, если что, я и до директора дойду.
Василий быстро умылся, надел чисто выстиранную полинялую гимнастерку, расчесал густые черные кудри и подпоясался широким солдатским ремнем.
— Так что надо сегодня пораньше в цех. Успеть с мастером поговорить, — повторил он, присаживаясь к столу, на котором уже стояла чугунная сковородка с аппетитно шипевшей глазуньей.
Всю дорогу Василий обдумывал предстоящий разговор с мастером.
Началось с того, что однажды, незадолго до конца смены, испортился вентилятор, отсасывающий кожевую пыль и стружку из-под ножей строгальной машины. Василий поразился, как много стружки набралось за какой-нибудь час.
— На ветер кожу пускаем. Почему так? — задал он вопрос мастеру цеха.
Тот объяснил. На заводе не было двоильной машины, которая, снимая излишнюю толщину, делает из одной кожи две. Василия это объяснение не удовлетворило.
— Материала столько затрачено. Дубители, жиры… И все это в стружку? Непорядок, — выговаривал он мастеру, укоризненно глядя на него сверху вниз.
Мастер соглашался, но доказывал, что потери эти неизбежны.
— Нет, тут надо подумать, — не унимался Василий.
Мастер пожал плечами и отошел с пренебрежительной улыбочкой.
Все последующие дни Василий думал о своем разговоре с мастером.
И вот, кажется, нашел правильное решение.
«Да! Первую строжку надо делать до дубления».
— Привет! — окликнули его сзади.
Василий оглянулся. Его догонял Мишка Седельников. Как всегда, черный чуб ухарски выбивался у него из-под надетой набекрень фуражки.
— Что так рано? — спросил Мишка, поравнявшись с Василием.
Василий хорошо понимал, что Седельникову глубоко безразлично, до дубления или после будут строгаться кожи, но потребность поделиться своими мыслями была настолько велика, что он не удержался.
— С мастером надо поговорить. Понимаешь, Михаил, какое дело. Первую строжку хочу делать до дубления и жировки. Подумай, какая экономия получится, — возбужденно рассказывал Василий, не замечая откровенно насмешливого взгляда Мишки. — Подумай, сколько дубителей и жиров сбережем!
— Это уж ты думай. Тебе премию получать, — ухмыляясь, произнес Мишка и, подмигнув Василию, взял его под руку. — А что, браток? Гляжу я, и партийные денежку любят. На премию тебя, видать, все время поманивает.