На хуторе
Шрифт:
Чапурин и Юрка
Скотина ушла на попас, галдливая птица – утки да гуси на пруд убрались да в ерик, на теплую воду, и хутор лежал в утренней летней дреме. Солнце уже вставало над обережными вербами, и управляющий колхозным отделением Чапурин собирался в контору. И тут как гром среди ясного неба ударили ружейные выстрелы: два дуплетом и через минуту еще два.
С шумом поднялись голуби от амбаров и гаража, воронье всполошилось в займище и закружилось темной тучею.
А
Чапурин заторопился со двора. Жена на крыльцо вышла, спросила:
– Это кто стреляет?
– А я откуда знаю.
– Гляди. Ежли кто пьяный, то не лезь, вызови участкового. А то еще…
Не слушая жену, Чапурин зашагал через пустошь, стараясь издали углядеть: где там и что… После выстрелов не было слышно ни бабьего крика, ни ругани.
Подошел Чапурин к гаражу и увидел стрелка с ружьем. Это был Юрка Сапов, рыжие крашеные волосы его светили под солнцем.
– Это ты, Юрий? – окликнул Чапурин.
– Я…
– Ты стрелял?
– Я.
– А чего? Ты пьяный?
– Тверезый.
– А чего лупил? В белый свет? Иль волков увидал?
– Какие волки… – засмеялся Юрий. – В голубей я, голубей стрелял. Во сколь…
Он показал мешок с добычей. Чапурин подошел ближе.
– Для чего тебе голуби?
– Жрать.
Чапурину было сорок лет с лишком. Под стать фамилии своей, которая прямо указывала на журавля, он был высок и худ и журавлино носат. А Юрка против него был много моложе, из себя невидный, волосы красил в рыжий цвет, «по-модному».
– Жрать? – переспросил Чапурин.
– Конечно. Лапши наварим мясной, ушнику. Колхоз же мяса не выписывает.
Чапурин не поверил, взял мешок, открыл его, там и правда были битые голуби, некоторые еще трепыхались.
– Как ты не гребаешь… – поморщился он. – Зарубил бы курицу.
– У меня их нет. А колхоз не выписывает.
Чапурин лишь рукой махнул и зашагал к конторе.
Кур у Сапова и вправду не было. Еще прошлым летом перестрелял он их, такую пальбу открыл, весь хутор сбежался. А получилось дело так.
Стали Саповы замечать, и Юрка, и жена его, что куры нестись не хотят и ходят едва, раскрылатятся и сидят. Петух даже кукарекать перестал, голову повесил. Понемногу и дохнуть начали, одна да другая.
Соседка, тетка Надя Валунова, поглядела на Юркиных кур и сразу сказала:
– У них клещи.
Поймала одну и показала: все тело птицы под крыльями, на шее, в пахах словно черной корой запеклось, столь нацепилось этой гадости. Тетка Надя все молодым Саповым рассказала: чем птицу лечить, курятник велела ободрать и новой глиной обмазать.
Юрка слушал ее, слушал, а когда соседка ушла, сказал жене:
– Пошли они, эти курочки… Легче побить, пока не подохли.
Зарядил ружье, и первого – петуха, потом остальных
Пока Чапурин до конторы дошел, его Фомич встретил, старый фельдшер да бабка Полька Бочкова.
– Кто там стрелял?
– Юрка Сапов. Голубей – на ушник. Жрать нечего.
Фомич лишь губами пожевал. Бабка Полька осудила:
– Нечистый дух. Доумился…
В конторе Чапурин в правление начал звонить и попал на главного зоотехника.
– Слушай, вы тут справку подали за июнь, – сказал зоотехник. – Я не пойму. Написано привес по второму гурту девятнадцать грамм на голову. Это как понимать? Нолик, что ль, не поставили?
– Какие там нолики, – ответил Чапурин. – Девятнадцать и есть.
– Не может быть.
– Сами не верили. Переваживали до двух разов.
Зоотехник пыхтел в трубку, пыхтел, потом спросил:
– Вы чего, сдурели? Среди лета. Концлагерь устроили, что ли? Ну должна быть какая-нибудь мера. Девятнадцать грамм. Да нас посадят за это.
– Давно пора, – согласился Чапурин. – И первых вас, в правлении. Я вам русским языком говорил: не давайте мне больше гуртов. Напхали и молочные, и молодняковые. А кому пасть? Вот Скуридин пасет, у него и привес по девятьсот грамм. А здесь – некому. Нет людей. Пришлось дураков ставить. Юрку Сапова да Любки Рабуновой примака, такой же друг.
– Это какого Сапова? Крашеного, что ль?
– Его.
– А-а-а… – протянул зоотехник.
– Вот и а! – разозлился Чапурин. – С такими скотниками. За ними вослед самому надо, с кнутом, чтобы их гонять.
– Ну сними.
– Снять недолга. А кого становить? Нету людей. Баб, что ли, на коней сажать? И второе дело: куда-то Сапова надо определять. У него – семья. Технику я ему больше не доверю. Он еще за тот трактор не расплатился. В общем, чего жалиться… Вам все это… Ладно.
– Вот и ладно. Ты уж там что-нибудь придумай. А людей не смеши. А то, в самом деле, среди лета, трава такая.
Чапурин опустил трубку.
Собирался народ. Начиналось обычное, утреннее. А потом, когда кончился наряд, Чапурин вышел на крыльцо, издали на ферму поглядел: гурт Юрки Сапова стоял на базу. Но молодняк уже не ревел как прежде, он привык.
Сегодня пасти была очередь не Юрки, а рабуновского зятя. Чапурин пошел к нему.
Возле двора Рабуновых сидела бабка Матрена.
– Где Любкин-то? – спросил Чапурин. – Досе зорюет. Ему скотину пасть.
– Уехал, уехал, – ответила бабка. – Даве еще.
– Нету его на работе? – выглянула из ворот Любка, жена, толстомясая молодая баба. – Вот черт… Это либо у Сапова засели, похмеляются. Надо к ним меры…
– Меры… – оборвал ее управляющий. – Выбирать надо женихов добрых, а не всякую шолудь на хутор тянуть.