На хуторе
Шрифт:
– Ты гляди… – обрадовалась Раиса. – И Олюшку привезут, и Сережу.
– Сергея навряд. Учится. В школе ныне такие трудные спросы. А Оленьку чего… Не дюже холодно.
– Да она стерпит! – убежденно сказала Раиса. – Кремень – не дите. На ту зиму холодюка такой, а она бегёт рысью. И все. Приучили в яслях. Ксенина Натушка против нее – кисель. Энту все в сип целуют. А Оленька…
И пошел разговор о детях, о внуках.
Тарасов помог жене на крыльцо подняться. И здесь, на высоком крыльце, в глаза ему снова бросилась старая обережная верба. Она вставала над крышами сараев, над займищем, над
– Рая? – спросил Тарасов. – В память не возьму. Либо бабка Марфутка покойная рассказывала, кто-то рубил ведь старую вербу?
– Какой-то вроде Никишка, – вспоминая, ответила жена. – Вроде он из Широков бешеных. Дедом он доводился Широким.
– Ну, эти доумятся…
– Рубил. Бабка Марфутка помнила. Рубил, рубил и ногу себе прям до мосла разнес. Тем и кончилось. А чего? Либо ты на нее заришься? Господь с тобой…
– Да ну… Просто в голову вошло. И гляди ведь, все затянулось. Еще мы молодые были, руились там… Не было и меты. Ты помнишь?
– Помню… – тихо ответила Раиса, поднимая на мужа глаза, и молодой вишневый жар кинулся ей в лицо.
И весь вечер вспоминали о былом. Щипали пух с большого козла Васьки и меж делом нет-нет да и говорили о давних временах.
Как вместе работали: сам Тарасов на тракторе, а Раиса на прицепе. Какие долгие ночи были осенью на пахоте… И как боялся Тарасов, что Раиса задремлет и попадет под плуг. И как в черной осенней ночи плывет над трактором неслыханной красоты лазоревый цветок: это у «натика» раскалилась выхлопная труба и над алой горловиной ее волшебными лепестками сиял голубой, и оранжевый, и сиреневый пламень. Однажды, уже в декабре, – тогда подолгу пахали, с уборки и до зимы, – и вот как-то уже в декабре допахивали клин за Петипской балкой. Пахали и пахали, но к утру остался еще лафтак. Тарасов решил чуток отдохнуть, а потом докончить, чтобы уж сюда не ворочаться. Прижались друг к дружке в кабине и задремали. А проснулись и ахнули – зима. Снег лежит чуть не в колено.
И как хотела вначале Раиса убежать к другому трактористу. Тарасов ведь работал по-дурному, без перекуров. И ничего не признавал. Без света, ночью, ощупкой пахал или пускал Райку вперед, перед трактором, чтобы шла она и борозду указывала. И вышагивала девка ночь напролет, с факелом. Или пристраивал у радиатора коптилку из снарядной гильзы. И при жалком свете ее пахал и пахал. Уже тогда рассказывали побаски о Тарасове.
А тут пришли другие времена. Стали в колхозах платить. И Тарасов словно расцвел. В какие-то годы он новый дом поставил, под белой жестью, стал обрастать скотиной и птицею. Раиса первой в хуторе панбархатное платье надела и лаковые туфли. И пошла и покатила тарасовская слава, обрастая былью и небылью.
Вспоминали о многом. И теперь, издали, дни ушедшие ворошить было легко.
3
Уже на другой день Тарасов снова приволок на Вихляевский комплекс чуть не полскирды соломы. Привез, свалил, телушек своих приласкал, сунул им по краюхе хлеба, с вихляевским кумом потолковал недолго. Тот лишь oxaл да приговаривал: «Победная головушка».
Так он сделал и на второй день, и на третий, в пятницу столкнулся лицом к лицу с начальством.
Председатель и управляющий словно
Тарасов все понял. Заглушив трактор, он долго вылезал из него, медленно шел к председателю, пытаясь на ходу придумать слова. Говорун из него был никудышный.
– Хозяйничаешь? – с ходу спросил председатель.
– Так уж… – разводя руками, сказал Тарасов. – Так уж получается… А то сами-то, слава Богу, обдутый хлебушко едим, а скотина губится. Да и солома все одно пропадает… – Но разговориться он не успел.
Председатель, а он был из местных, лишь помоложе, обрезал его, обжигая взглядом:
– Вот когда тебя поставят, тогда будешь командовать. Понял? Стратег. Дальше носа ни хрена… Давай сюда ключи.
Тарасов молчаком к трактору сходил, вынул ключи и отдал.
– Вот так… – удовлетворенно сказал председатель. – А теперь шагай домой. Забрать оба трактора, – приказал он управу. – И пусть в скотники идет, проветрится. Раз умом рухнулся.
И уже в спину прочь уходящему Тарасову председатель, усмехнувшись, добавил:
– Хозя-аин…
Ревела на базах скотина, не спуская глаз с желтой соломенной горы на тарасовской тележке. Председатель наконец услышал ее рев и сказал:
– Скормите. Чего ж ее, назад, что ли, везть?
Солому раздали. Тарасовский трактор поставили возле конторы. А хозяин его был уже далеко.
Он шагал и шагал. Вихляевку прошел и Тубу. Шел и шел знакомой дорогой, и горьки были думы его.
И вдруг, где-то уже в конце пути, возле табачной плантации и старых обрушенных навесов-сушилок, Тарасов остановился. Остановился и недолго глядел вокруг, а потом повернул назад. И зашагал торопливее.
На комплексе начальство уже, конечно, уехало. А посреди двора курили скотники, обсуждая недавнее. Увидев Тарасова, они разом смолкли и стали глядеть на него и ждать. Но Тарасов шел не к ним, а к базу.
Он отворил ворота и негромко позвал:
– Ноча, Ноча… Доча… Идите, идите сюда…
Тарасовские телки кинулись к хозяину, и он выпустил их за ворота.
Скотники, поняв, в чем дело, бросились к нему:
– Кум, кум, да ты в уме ли? Нельзя так!
– Нельзя, Тарасов. Мы же отвечаем.
– Мои телушки, – невозмутимо сказал Тарасов.
– Были твои. Тебе за них деньги заплатили!
– Я втрое верну. А губить скотину никто не повелел.
Тарасов больше слов не стал тратить.
– А ну, отойдите… – сурово приказал он. – Моя голова, с меня спрос. Прочь с путя, а то счас…
Суровый вид его разом скотников отрезвил. Да и кому была охота связываться.
И вновь, теперь уже втроем, пошли по знакомой дороге: через Вихляевку и длинной Тубой, а потом займищем, по-над речкой и гатью. И пришли домой.
Раиса весь вечер проплакала. А Тарасов лишь одно сказал:
– У меня, Рая, теперь душа на покое.
А назавтра, несмотря на субботу, на хутор нагрянули ранние гости. Утром возле тарасовского дома остановились сразу две машины, председательский газик и милицейская. Хутор притих и ждал.