На грани отчаяния
Шрифт:
Получив свои пятнадцать лет, бывший директор гастронома прикатил на Колыму и поселился в сей приветливой обители. Начальник лагеря, лично убедившись в порядочности и скромности Якова Моисеевича, назначил его заведующим библиотекой, а затем по совместительству и заведующим клубом. С утра Яков Моисеевич обменивал книги, а также разносил по баракам письма и подписные издания. Когда все уходили на работу, начинал мыть полы в библиотеке и клубе. Окончив уборку, принимался приводить в порядок обветшавшие книги. По возвращению бригад с работы вновь выдавал книги и наконец после ужина вступал в должность заведующего клубом. Он организовывал различные викторины,
Завершив под покровительством Мороза роскошный коммерческий ужин, я направился в клуб. Подойдя к клубу, увидел Якова Моисеевича, который, встав на табуретку, аккуратно прилаживал очередной плакат на стену здания.
– Яков Моисеевич! Я хотел бы поиграть на гитаре! Мне сказали, что в клубе есть.
– Это вас привезли с Будугучака?
– спросил он.
– Наслышаны о вашем полете. Говорят, с того света вытащили! Как вас зовут?
– Секой кличут.
– Клички только у собак. Имя вам дали родители?
– Ну, Генрих, - сконфузился я.
– Так вот, Генрих, у вас такое красивое имя, а вы используете кличку. Хотя, многие здесь так делают, но мне это трудно понять. Так какая гитара вам нужна?
– Обыкновенная.
– Есть гитары шестиструнные, а есть семиструнные. Вы на какой играете?
– Я пока только учусь. На семиструнной.
– Когда человек находится в заключении и имеет желание учиться чему-либо - это прекрасно! Пойдемте со мной!
– сказал он, слезая с табуретки.
Несколько шокированный изысканной речью Якова Моисеевича, я последовал за ним. В клубе была идеальная чистота. В зале небольшая сцена, занавес, скрепленные ряды стульев. В одной из комнаток за кулисами на стене висели четыре гитары.
– Выбирайте, Генрих!
– предложил Яков Моисеевич.
– Кстати, у меня в библиотеке где-то есть самоучитель игры на гитаре. Если хотите, я вам найду.
– Конечно хочу!
Выбрав себе инструмент и уединившись в уголке зала, я уплыл в музыку.
Началась совершенно новая, насыщенная жизнь. Я напрочь забыл, что нахожусь в лагере. Никаких репрессивных действий со стороны начальства. Скорее наоборот, доброжелательность и помощь во всем, что не касается нарушения режима. Мое обучение на полигоне проходило в стремительном темпе. Через неделю я уже совершенно свободно общался с бульдозером без экстренного вмешательства моего преподавателя. Испытывая истинное наслаждение от того, как этот громадный динозавр подчиняется каждому моему движению, я не успевал заметить, как кончался рабочий день. Но и тут я не испытывал разочарования, так как бегом летел на ужин и, наскоро перекусив, ломился в клуб, стараясь не терять ни минуты ставшего драгоценным времени. Яков Моисеевич, перерыв всю библиотеку, разыскал для меня самоучитель, и теперь я часами просиживал с гитарой, гоняя гаммы, арпеджио, аккорды. Единственным неприятным моментом для меня являлся сигнал отбоя. Очень жаль было тратить время на принудительный сон, хотя несправедливо было бы утверждать, что он баловал своей излишней продолжительностью.
Через некоторое время нужда в покровительстве Мороза отпала. Теперь я зарабатывал приличные деньги и мог питаться в коммерческой столовой самостоятельно. Это льстило моему самолюбию. Но были и досадные моменты. Один раз в неделю в клубе крутили кино. Это обстоятельство вынуждало меня в этот день выискивать укромные уголки для своих музыкальных занятий в других местах. Иногда я получал письма от своего стареющего отца. Письма
Постепенно я начал осваивать другие специальности. Частенько, наполнив бункер породой и разровняв отвалы, я вынужден был сидеть без дела по полчаса. Для меня это стало настоящей пыткой, так как, включив для себя предельно интенсивный образ жизни, я уже не в состоянии был мириться с потерянной минутой. Поэтому, когда возникали вынужденные перерывы, я подходил к мотористам насоса, скруббера, транспортера и в охотку работал на этих нехитрых механизмах. Принимать долевое участие в ворованном золоте я наотрез отказался, чем поверг всю бригаду в откровенное изумление.
Со временем Мороз стал пристально присматриваться ко мне. Такое неправдоподобно примерное поведение с моей стороны вызвало у него серьезные подозрения, что после всего пережитого у меня что-то не в прядке с головой. Но я уже во всю упивался своим новым, непривычным статусом. Яков Моисеевич, первым оценив мою необычную тягу к кипучей деятельности, предложил заняться созданием при клубе постоянных и основательных кружков художественной самодеятельности. Я с удовольствием принялся осуществлять эту идею.
Порыскав по зоне, я раздобыл бывшего преподавателя танцев из ленинградского Дома культуры. Он согласился по вечерам обучать желающих танцам с перспективой создания танцевального ансамбля. Нашелся человек, неплохо владеющий трубой. В детстве в пионерском отряде он был постоянным горнистом и немного освоил другие духовые инструменты. Полный набор духовых инструментов имелся в клубе. Аккордеониста мне искать не пришлось, так как он сам почти каждый вечер приходил в клуб тренироваться на имеющемся там аккордеоне. Петь на зоне могли почти все. Нужно было отобрать самых способных. Читать тоже могли многие.
Кончалось лето. К этому времени наша самодеятельная концертная бригада заметно выросла и окрепла. Мы уже продолжительное время давали полнометражные концерты в своей зоне. Желающих поучаствовать прибавлялось с каждым днем. Вместо того чтобы вечерами предаваться грустным мыслям о далекой и призрачной свободе, они с увлечением разыгрывали на клубной сцене небольшие одноактные пьесы, пели песни, расписанные на голоса, удивляясь благозвучию многоголосия, играли в духовом оркестре, исполняли сольные произведения на гитаре, аккордеоне и вообще чувствовали себя в клубе относительно неплохо.
Перед праздниками начальник договаривался с администрацией других лагерей Тинькинского управления, и мы выезжали на гастроли в зоны, в которых зеки встречали нас радостными улыбками и бурей аплодисментов. Наш начальник лагеря стал пользоваться популярностью среди других работников управления. Его стали награждать призами и грамотами за отличную воспитательную работу.
Но пока полностью перебороть свой пакостный характер я еще не сумел и поэтому позволял себе некоторые вольности в подборке репертуара для своих коллег. Трудно было отказать себе в удовольствии включить в репертуар такие песни, как «Ленин с нами» или «Партия наш рулевой». Лагерное начальство, обычно сидящее в первых рядах, воодушевленно аплодировало, а я за кулисами катался по полу от смеха. Но в случае чего был готов в любую минуту состроить наивную рожу и оправдываться тем, что все сделал от чистого сердца, искренне уважая основоположника советской власти и нашу дорогую партию.