На ее условиях
Шрифт:
— Это мне?
Алесандер напугал ее, подойдя неслышно. Повернувшись, Симона увидела, что лозы снова вьются высоко над землей.
— Да, конечно. — Она протянула ему кружку и отдернула руку, когда их пальцы соприкоснулись.
— Bueno. Как Фелипе сегодня?
— Недоверчив. Гадает, что ты затеваешь.
Мужчина глотнул кофе и улыбнулся:
— Он привыкнет.
Симона смотрела, как он подносит кружку к губам, красивым, чувственным губам, и ощущала неловкость. Наверное, ей стоило уйти, а не стоять и смотреть,
— Почему лозы вырастают такими высокими? — спросила она, наконец найдя тему для разговора. — За ними, должно быть, трудно ухаживать.
Алесандер пожал плечами:
— Такой сорт. Ветер с моря может быть резким. Виноградные листья создают полог, который защищает ягоды. И конечно, так лозам лучше видно море, — добавил он с улыбкой.
Симона моргнула, вспомнив фразу из детства, кусочек прошлого из глубины ее памяти. Это были слова старика девочке, которая ходила за ним хвостом и задавала бесконечные вопросы, пока он подрезал лозы и отвечал ей на смеси испанского и английского. Он рассказал ей, что эти лозы волшебные и что именно делало их такими.
— Блеск моря.
Алесандер сузил глаза, разглядывая ее.
— Si. Из винограда с видом на море получается лучшее вино. Говорят, именно поэтому наше белое чаколи мерцает, когда его наливают в бокал.
— Это правда?
— Конечно, это правда. И ферментация тоже помогает. Но почему бы винограду не быть счастливым, любуясь таким видом?
Они стояли рядом, глядя на сбегающие вниз холмы, покрытые виноградом, и линию побережья. И море вправду мерцало под утренним солнцем, пока кожу Симоны покалывало от жара мужского тела.
— Но тебе, должно быть, скучно со мной, — сказал Алесандер. — Тебе же нет дела до винограда. Спасибо за кофе, я вернусь к работе.
Симона обняла ладонями все еще теплую кружку. Она ничего не знала о винограде, но что-то тянуло ее к лозам. Может, память о детстве, когда виноградник был местом ее игр.
— Разве у тебя нет более важных дел? Я думала, ты занимаешься бизнесом.
— Я вырос среди лоз, но в последнее время у меня не так много возможностей поработать руками. Мне нравится этим заниматься, быть ближе к винограду.
— Как он, ты можешь сказать? — Она сама удивилась, насколько важен ей был ответ, даже если это только повод подольше не возвращаться в дом. — Как ты думаешь, есть вообще смысл собирать этот урожай?
Алесандер кивнул, через плечо глядя на лозы. Симона старалась смотреть на виноградные гроздья, а не на его шею в распахнутом вороте рубашки. Простая белая рубашка на этом мужчине ухитрялась выглядеть почти непристойно.
— Будет преступлением не собрать этот урожай. Конечно, лозы надо было проредить и подрезать зимой, тогда они не находились бы сейчас в таком состоянии. Но это хорошие лозы, старые, но хорошие. Они дадут хорошие ягоды. Фелипе уже заказал тесты? Нет, — ответил Алесандер сам себе, глянув на недоуменное лицо девушки. — Я так и думал.
Симона закусила губу и покачала головой:
— Как ты думаешь, я смогу это сделать? Я никогда ничем таким не занималась.
— Одна ты урожай не соберешь.
— Тогда можешь ты поговорить с Фелипе? Ты лучше меня знаешь, что надо сделать.
— Думаешь, он меня послушает?
— Вы хотя бы говорите на одном языке. — Она натянуто улыбнулась. — Я хочу, чтобы он увидел — не все потеряно, жизнь продолжается и виноградник живет.
— Тогда я поговорю с ним. Зайду в дом до того, как уеду.
— Спасибо.
Она повернулась, чтобы уйти, но он поймал ее за руку.
— Я тоже хочу задать тебе вопрос. Зачем ты все это делаешь?
— Ты уже знаешь, — нахмурилась девушка. — Чтобы у Фелипе был повод улыбнуться до того, как он умрет.
— Si, — кивнул Алесандер. — Но почему? Какое тебе дело до ворчливого старика, который живет на другом конце света и которого ты едва знаешь? Почему ты готова отдать свое наследство за его улыбку?
— Он мой единственный родственник.
— И этого достаточно? Я пытаюсь понять, но не вижу смысла. Почему тебя это так волнует?
Почему ее это волнует… Симона подняла лицо к необъятному синему небу и вспомнила себя семилетнюю, с длинными спутанными волосами и еще более запутанной семейной историей, и свое обещание, когда мать вырвала ее из объятий заплаканной бабушки, крича, что больше никогда не хочет их видеть. Симона запомнила боль в глазах бабушки, тоску во взгляде деда, тоску, которая перешла к ней.
— Когда мне было семь, родители привезли меня в Испанию. Фелипе оплатил дорогу. Он пытался помириться с мамой, конечно, но еще он хотел видеть меня, единственную внучку. Все было хорошо поначалу, я помню неделю или две тишины, но все закончилось плохо.
Ужасно.
Она помнила, как скандалил отец, как мать кричала, что ей никогда не были рады в родном доме. И лучше всего Симона помнила горе на лицах деда и бабушки, когда ее забрали из их объятий. Как будто Фелипе и Мария знали, что больше никогда не увидят детей. Симона не понимала тогда, что происходит, но она была расстроена. Она любила их всех и не могла понять, почему они не могут любить друг друга. Она пообещала тогда, что вернется и исправит эту боль.
— Я сказала, что вернусь. Среди всех этих криков я пообещала вернуться.
— И ты вернулась, — сказал Алесандер. — Ты здесь.
Симона покачала головой. Она собиралась вернуться гораздо раньше. Как только повзрослеет достаточно, чтобы путешествовать самой. Но жизнь, университет и нехватка денег заставляли ее откладывать выполнение обещания снова и снова. Она вернется в Гетарию, говорила она себе. Однажды. А теперь Мария умерла, так и не увидев ее, и Фелипе умирает тоже. Вина лежала на сердце Симоны тяжелым камнем.
— Увидимся в доме, — сказала девушка.