Н.С. Хрущев

Шевелев Владимир Николаевич

Хрущев постоянно говорил, что нельзя допускать «идеологической разболтанности», поскольку это может привести к неуправляемым процессам в обществе. Как удачно подметил культуролог Александр Генис, «советской метафизике» приходилось все энергичнее замазывать пропасть между теорией и практикой, поскольку процесс коммунистического строительства давал прямо противоположные результаты. Чем меньше порядка в жизни, тем больше его должно быть в искусстве. Этим и объясняется нарастающая нетерпимость коммунизма к «неорганизованному» искусству. Отсюда — хрущевские гонения на абстракционистов и формалистов, молодых поэтов и писателей. Власть сама делала все, чтобы превратить их в диссидентов. Правда, далеко не все из творческой интеллигенции возлагали вину за это

на Хрущева, вспоминая известные слова: «Короля играет свита!»

Критик Игорь Дедков свидетельствует:

«Когда Хрущев стал участвовать в проработке деятелей искусства и литературы и позволил себе кричать и угрожать и началась борьба с абстракционизмом, это было несчастье. Но вот парадокс: Хрущев оставался для нас, молодых журналистов, художников, литераторов, вузовских преподавателей, фигурой предпочтительной. Он явно ошибался, но ему прощали».

К этому времени немало уже было сделано, уже взошли ростки свободомыслия. Напечатали Солженицына и «Теркина на том свете» Твардовского. Да, скептицизм и неверие тоже нарастали, в обещания «близкого коммунизма» мало кто верил, но в людях жило ощущение больших возможностей страны. Это был великий свет надежды. При Хрущеве пробудилась культура: литература, кино, театр стали человечнее, приближались к реалиям жизни.

24 декабря 1962 года на заседании идеологической комиссии ЦК КПСС Л. Ильичев говорил:

— Речь не о том, чтобы сечь, шельмовать, высмеивать — помочь петь во весь свой могучий голос, петь во имя победы коммунизма.

А спустя несколько месяцев, 8 марта 1963 года, на встрече в Доме приемов на Ленинских горах Хрущев орал, багровея, на молодого поэта Андрея Вознесенского:

— Предатель! Посредник наших врагов! Ты не член моей партии, господин Вознесенский! Ты не на партийной позиции. Для таких — самый жестокий мороз… Обожди еще, мы тебя научим. Ишь ты какой Пастернак!.. Получайте паспорт и уезжайте к чертовой бабушке. К чертовой бабушке!

Позднее, уже находясь на пенсии, Хрущев с сожалением говорил художнику Борису Жутовскому: «Мне не надо было лезть в это дело. Я ведь глава государства был. Это не мое дело было. Но вот азарт…»

А до А. Вознесенского и прочих «формалистов-абстракционистов» был Манеж. Между выходом новомирской книжки в ноябре 1962 года с повестью Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и посещением Хрущевым выставки в Манеже 1 декабря прошло всего две недели. На основании выделения этих двух «знаковых вех некоторые даже считают, что время хрущевского либерализма уложилось именно в эти две недели. Это, естественно, натяжка, но во всех тех событиях вновь проявилась противоречивая и импульсивная фигура Хрущева.

Рукопись своей повести «Щ-854» («Один день Ивана Денисовича») Александр Солженицын передал в редакцию «Нового мира» в ноябре 1961 года. Когда ее прочитал главный редактор А. Твардовский, он был потрясен и загорелся идеей опубликовать повесть в журнале. В июне 1962 года на заседании редколлегии «Нового мира» было принято решение о публикации повести Солженицына. Вскоре по просьбе Твардовского помощник Хрущева Лебедев познакомил своего шефа с повестью. Солженицын вспоминает:

«На даче в Пицунде Лебедев стал читать Хрущеву вслух (сам Никита читать не любил, образование старался черпать из фильмов). Никита хорошо слушал эту забавную повесть, где нужно — смеялся, где нужно — охал и крякал, а в середине потребовал Микояна, чтобы слушать вместе. Все было одобрено до конца, и особенно понравилась, конечно, сцена труда, «как Иван Денисович раствор бережет» (это Хрущев потом и на кремлевской встрече говорил). Микоян Хрущеву не возразил, судьба повести в этом домашнем чтении и была решена».

В середине октября вопрос о публикации повести «Один день Ивана Денисовича» обсуждался на заседании Президиума ЦК партии, где Хрущев настоял на положительном решении. 20 октября Твардовский был на приеме у Хрущева, и тот ему сообщил о решении Президиума. Знаменательно, что 21 октября в газете «Правда» появилось и знаменитое

стихотворение Е. Евтушенко «Наследники Сталина». По некоторым свидетельствам, тоже с подачи Хрущева.

В середине ноября 1962 года появился одиннадцатый номер «Нового мира» с повестью А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Сотрудник журнала В. Лакшин потом вспоминал, что «через два-три дня о повести неизвестного автора говорил весь город, через неделю — страна, через две недели — весь мир. Повесть заслонила собой многие политические и житейские новости: о ней толковали дома, в метро и на улицах. В библиотеках 11-й номер «Нового мира» рвали из рук. В читальных залах нашлись энтузиасты, сидевшие до закрытия и переписывавшие повесть от руки». А когда вскоре состоялся пленум ЦК, то Хрущев заявил на нем, что это важная и нужная книга.

Другое знаковое событие этих лет — посещение Хрущевым 1 декабря 1962 года художественной выставки в Манеже.

XXII съезд вызвал новый всплеск критики. Сталина. Заметно активизировалась общественная мысль; и идеологическая жизнь. Консервативные силы в партийно-государственной и культурной номенклатуре забеспокоились. Как свидетельствует Г. Арбатов, Р. Медведев и другие авторы, тогда и была задумана провокация, призванная столкнуть лбами Хрущева и творческую интеллигенцию. Для этого использовали выставку в Манеже. Авторы провокации были тогдашние руководители Союза художников, направляемые секретарем ЦК по идеологии Л. Ильичевым и Д. Поликарповым, который курировал культуру в идеологическом отделе ЦК партии.

Замысел увенчался полным успехом. Начался заметный поворот вправо. Впрочем, вполне можно допустить, что и сам Хрущев был к тому времени обеспокоен, не слишком ли он «ушел влево», и ему нужен был повод для того, чтобы внести коррективы в общий политический курс.

Публицист Федор Бурлацкий полагает, что большую роль в ухудшении отношений Хрущева с творческой интеллигенцией сыграл М. Суслов, на которого тот всегда полагался как, на самый крупный авторитет в области идеологии. Суслов же опирался на команду молодых руководителей, выходцев из комсомольских вожаков — А. Шелепина, В. Семичастного, к которым примыкали В. Лебедев и А. Аджубей. Последнего группа молодых «вождей» во главе с Шелепиным сумела втянуть в свою борьбу против либеральной интеллигенции, в том числе внутри партии.

А Игорь Черноуцан, бывший тогда ответственным работником ЦК партии, вспоминает: «Человек сильного, но необузданного темперамента, не подчиненного интеллекту, Хрущев легко поддавался наветам и наговорам и тут уж ни в чем нельзя было его переубедить. Роковую роль в этой ситуации играло его ближайшее окружение — талантливый, но циничный Аджубей, приспособленец Грибачев, тупой и невежественный Сатюков, не злой, но слабовольный и малообразованный В. Лебедев».

«Ну, где у вас тут праведники, где грешники — показывайте!» этими словами начал Хрущев осмотр экспозиции в Манеже. Его сопровождали Ильичев, Суслов, Полянский, Косыгин, Шелепин, Кириленко, а также «главные художники» — Сергей Герасимов, Борис Иогансон и Владимир Серов. На первом этаже были размещены работы официально признанных художников и скульпторов. Хрущев спокойно рассматривал экспозицию, никаких оценок не давал. Затем его, уже уставшего, повели на второй этаж, где накануне были размещены произведения «абстрактного» искусства. Здесь Хрущев дал простор своим эмоциям: «Мазня!», «Осел мажет хвостом лучше!» Ему совершенно не понравились работы Р. Фалька, Э. Белютина, Э. Неизвестного. Б. Жутовский вспоминал.

«Как только Хрущев увидел работы Эрнста, он опять сорвался и начал свою идею о том, что ему бронзы на ракеты не хватает. И тогда на Эрнста с криком выскочил Шелепин: «Ты где бронзу взял? Ты у меня отсюда не уедешь!» На что Эрнст, человек неуправляемый, вытаращил черные глаза и, в упор глядя на Шелепина, сказал ему: «А ты на меня не ори! Это дело моей жизни. Давай пистолет, я сейчас здесь, на твоих глазах, застрелюсь».

В отчете о посещении Первым секретарем Манежа «Литературная газета» потом напишет: