Н 8
Шрифт:
Если бы он не раздувал ноздри, можно было бы подумать, что нашего Романа разбил кондратий, да он так и околел.
Осталось приземление. Если самолет поврежден, не факт, что оно будет гладким, возможны столкновения и возгорания, но по крайней мере есть немалый шанс выйти из переделки невредимым.
Вопреки опасениям, самолет выпустил шасси и мягко сел, покатил по взлетке и сорвал аплодисменты, как рок-звезда. Я поймал себя на том, что отчаянно хлопаю и улыбаюсь, готовый расцеловать растерянно моргающего Клыкова.
Пассажиры возрадовались. Они хлопали, обнимали соседей и возносили хвалу пилотам. Как бывает в таких ситуациях, полезли дурацкие мысли о том, сколько сидений испорчено и подлежит химчистке, и меня разобрал нервный смех.
Самолет остановился, но пассажиры галдели, не спеша покидать салон. Я встал, осмотрел команду. У Левашова было разбито лицо и заплыл глаз. Димидко ощупывал грудь Колеса, пытаясь понять, нет ли перелома ребер.
— Глубоко вдохни, — говорил Саныч.
— Нормально, — отмахивался Колесо. — Все в порядке.
Не в порядке было лишь то, что в Тбилиси мы в срок не попадем.
Пиликнул мой телефон. Я открыл сообщение Дарины: «Саша. Просто до слез. Я тоже». Я улыбнулся. Интересно, скажут ли что-то в новостях о нашем экстренном приземлении? Неважно. Важно то, что я выразил то, что было нужно, но не хватало решимости.
Нас переместили в зал ожидания, где мы провели три часа, после чего всех пассажиров пересадили на другой борт, и мы продолжили полет в гробовом молчании, но теперь обошлось без происшествий.
В итоге в гостиницу мы прибыли ближе к вечеру изрядно уставшие. К тому же проливной дождь не особо способствовал прогулкам по городу. Да и не до того было после всего пережитого. Может, завтра и захочется, но первое марта — суббота, потому игра будет в двенадцать дня, а вечером уже назад.
Первого марта, как назло, включили весну. Из разрывов туч выглядывало солнышко, хотелось не играть, а фотографироваться в обнимку с пальмами и нежиться в тепле, растопырившись, как, вон, голубь, разлегшийся на карнизе.
Правда, пальм из окна не наблюдалось, зато я заметил магнолии, оттеняющие лаковой зеленью далекие сизые горы.
Позавтракали мы здесь же, в гостиничном ресторане, а после десяти выдвинулись на стадион. Я прилип к окну, жадно впитывая живописные виды, дома-дворцы с черепичными крышами, чередующиеся с советскими высотками.
Когда проезжали мост через Куру, захотелось крикнуть, чтобы водитель остановился. Река прогрызла себе дорогу в скалистой породе, и справа, и слева берега были обрывистыми, рельефными, к ним лепились дома. И красные крыши — яркие пятна на фоне гор.
Вот теперь стало жаль, что не погуляли. Но ничего, не в последний раз! Так что, Тбилиси, жди в гости. Может, ты и не рад нам, приехавшим обыгрывать твою команду, но ты мне определенно нравишься!
А еще нам предстоит играть
Перед игрой в раздевалке Сан Саныч проводил накачку, которая сводилась к одному: Погосяна — не трогать! Кто станет на него бычить, того — на скамейку, невзирая на звания и регалии. Или вообще прочь из команды. Он остановил взгляд на мне.
— Саня, слышал?
— Я к тому делу — никаким боком, — пожал плечами я. — Мы не соприкасаемся.
— Остальные мня услышали? Никакой агрессии. Поняли меня?
Все закивали.
А тренер напомнил другое, что есть старая футбольная примета: даже самый слабый футболист собирается с силами и выдает суперматч против своей бывшей команды. Как бы хорошо ни расстались — все равно против своей бывшей играют, как против главного врага. И у нас теперь есть такой недоброжелатель. Вернее, не у нас, а у «динамиков». Погосян. И он, сука, талантливый.
— Ничо-о-о, — гудел Борода. — Как до штрафной докатится, так и покатится. Не смотри так, Саныч, все культурно будет.
Новички с Погосяном знакомы не были, но наслушались, какой он гад, и прониклись. И все сказали, что посмотрят они на этого Погосяна.
Еще и гостевая форма эта… Она у нас классная, яркая, огненно-пепельная, но пока еще непривычная. Как чужому подаешь. Но получилось, что мы опять с «динамиками» совпадаем цветам, но, поскольку хозяева они, они и играют в родной форме.
Тренер напомнил еще и еще раз, что это наш первый матч в «вышке», что мы в гостях, что надо «титанам» показать себя «динамикам» и всей футбольной общественности во всей красе, к тому же тут центральное телевидение, а комментаторы лучшие.
— Готовы? — спросил он напоследок.
Хорошо, что мы успели товарняки провести с командами высшей лиги. Тренер и все руководство правильно делали. Теперь как-то нормально, не трясутся все — вон, в Москве с самим «Спартаком» на равных практически играли! Так что — готовы.
— А раз готовы, так идите и покажите, что умеете! И не филонить! Тут не первая лига, тут пешком не ходят!
И пошли. Под музыку привычного футбольного марша, под шум трибун — народ соскучился по футболу и на своих шел, как на демонстрацию.
Наступила пора рукопожатий. Все впились взглядами в Погосяна, а он смотрел будто бы сквозь нас и принципиально никому руку не подал. Поднял локоть и улыбнулся злорадно — мол, подержитесь.
И вот теперь он на меня посмотрел. Нет — ПОСМОТРЕЛ. Дохнуло чистой и неразбавленной ненавистью, и я понял: разговора не получится. Как капитан, стоящий впереди, я тоже локтем его локтя коснулся. Так и прошли друг мимо друга — локтями стук-стук…