Н 7
Шрифт:
Я потянулся к его лицу, чтобы осмотреть челюсть т скулу, где наливался синяк — парень шарахнулся.
— Да стой ты… Алеша. Я не хотел тебя бить, извини.
Он шмыгнул и кивнул.
— Я просто думал, что ты так крадешься, потому что хочешь напасть на меня сзади и ограбить. И пока ты меня не стукнул по голове, я ударил первым. Понимаешь?
Он снова кивнул, я продолжил:
— А теперь вдохни и выдохни. Если дышать больно, скажи. Ну? Вдох!
Он набрал воздух в легкие и не выдыхал, пока я не дал команду.
— Извини, Алеша. — Я протянул руку. — Мир?
Он покосился с недоверием, пожал пятерню.
— Давай я тебе автограф оставлю. — Я взял ручку, что достал у него из кармана, расписался на футболке своего изображения, перевернул плакат и еще раз расписался. — Смотри, какой автограф, самый большой, больше, чем у всех!
Алеша заулыбался, свернул плакат, встал и сунул под мышку. Неловко было: инвалида избил. Чувствуя перед ним вину, я сказал:
— Ты далеко живешь? Проводить тебя? А то мама, наверное, волнуется.
Он радостно закивал и назвал адрес, это было в двух кварталах отсюда. Пока мы шли, он скакал вокруг восторженным щенком и рассказывал, что ему нравится играть на приставке против немцев, но мама долго не дает сидеть. И далеко не отпускает, теперь, вот, ругаться будет и, может, даже побьет. Еще я узнал, что мама у него одна, и она самая хорошая, потому что терпит такого дурака. А за мной он пошел, потому что Никита очень хотел автограф Нерушимого, и если Алеша добудет автограф крутого вратаря, то его будут любить и уважать.
Интеллект у бедолаги был на уровне десяти-двенадцатилетнего подростка.
— Ты мороженое любишь? — спросил я, вспоминая, сколько у меня наличных.
— Да! — радостно закивал он. — А еще — картофельные чипсы.
Подумалось, что неплохо бы ему компенсировать стресс, но я понимал, что Алеша за себя не отвечал, у него был опекун, мать. Вот с ней и надо решать это недоразумение. Только подумал — в кармане парня зажег экран телефон, завибрировал.
— Мама звонит, — сказал я. — Ответь.
Алеша сделал несчастное лицо, скукожился, вытащил телефон и ответил. Из трубки гаркнули:
— Твою мать, убоище, где ты шарахаешься? Я все нервы истрепала, тварь ты безмозглая! Тебя уже милиция ищет.
— Мама, я иду, — проблеял Алеша.
— Вот только приди, вся жопа синяя будет! Ремень тебя уже заждался, урод! Весь в папочку, идиот конченый! — Она отключилась, но казалось, что прерывистые гудки — это недооформленные обрывки ее брани.
— Ругается, — констатировал Алеша и посмотрел жалобно, будто бы прося за него заступиться.
— Ничего, — успокоил его я. — Попрошу твою маму, чтобы не ругалась, она меня послушает.
По пути я снял две тысячи наличными, чтобы умаслить взбешенную женщину.
Мамаша Алеши нас уже ждала: полная женщина неопределенного возраста маршировала по двору вдоль припаркованных машин. Высокая, тело круглое,
— Ты кто такой? — спросила она не здороваясь.
— Меня зовут Александр. Я футболист. Ваш сын преследовал меня ночью, я подумал, что это грабитель, немного его помял. Когда стало ясно, что он преследовал меня, чтобы взять автограф, я осознал свою ошибку, и теперь хотел бы уладить это недоразумение.
Слушая меня, женщина молодела на глазах: сперва напряглись мышцы лба, и глаза открылись, потом распрямился рот. Вид у нее стал довольный, если не сказать торжествующий. Властным жестом она подозвала сына, осмотрела кровоподтек, который распространился на всю щеку, аж глаз заплыл…
Вот как? В челюсть же бил!
— Так-так-так. Даже помощь не оказал, холодное не приложил. Бедный мой мальчик, каждый глумится, каждый обидеть норовит. Иди домой, мой маленький!
Она погладила сына по спине — он по привычке сжался, думая, что, как обычно, будут бить.
Мать-страдалица окинула меня оценивающим взглядом. Так оценщик в ломбарде смотрит на антикварную брошь, думая, как бы развести того, кто ее принес. Больше всего на свете она хотела… денег. МНОГО денег, ведь футболистам хорошо платят, вот и пусть делится.
Она искренне считала себя обделенной судьбой: почему кому-то деньги, перспектива, а ей с дебилом всю жизнь носиться? Надо восстановить справедливость: отнять и поделить.
— Двадцать тысяч за моральный ущерб, Александр. Иначе эта история завтра будет во всех газетах.
Вспомнилось, как мы с Аленой попали на дегустацию с аналогичной персоной, только ребенок той женщины, взрослый на вид дядя, был совсем отсталым, и естественно, в распитии вина не участвовал. Посадив его на стул в сторонку, мать стала ходить между столами, сгребать канапешки с закуской в одно блюдо, которое отнесла его сыну. Глаза экскурсовода были круглыми, как у меня сейчас. Скандалить никто не стал, принесли новую закуску.
— Хорошо, я готов перевести деньги, — сказал я, доставая телефон, незаметно для женщины-жабы включил видеозапись, но пока камера снимала землю, чтобы не спугнуть шантажистку. — Объясните, пожалуйста, почему я должен платить двадцать тысяч, это очень большая сумма.
— Потому что ты травмировал моего сына, и мне все равно, умышленно или нет. Не заплатишь — я тебя на весь Союз ославлю, утоплю!
— Заметьте, я не отказываюсь от ответственности, — проговорил я спокойно, — и готов вам перевести сумму, но — более адекватную. А то, чем вы занимаетесь — шантаж.