Н 5
Шрифт:
Карга с подозрением смотрела на фото.
– Легко, сестрица. – Опередила осторожный вопрос карги Го Киу.
– А кто это? – Зло посмотрела на поспешную девчонку старуха. – Он из благородных?
– У него нет титула. Но есть девушка, опасайся! – Пригрозила она пальчиком.
Го Киу пренебрежительно фыркнула.
– Чем он занимается?
– Бабушка, я найду сама, – гордо подняла подбородок Киу.
– Подсказка под тентом соседних вагонов. – Озорно улыбнулась Дейю и направилась к машине супруга.
– Он что, перевозит баранов? – Заворчал старейшина, припомнив ранее услышанные звуки.
Проверять содержимое платформ
Меховые накидки так и остались валяться на земле – но те не вели к смежным платформам. Машины же княжича отбыли – их никто не стал задерживать. Зачем, если Го Дейю сама дала слово вернуться – а значит следует приступить к более интересным делам.
Правда, от важных размышлений о деньгах и власти его довольно быстро оторвали вернувшиеся слуги. Чуть нервные и бледные, они попросили старейшину и старую каргу лично взглянуть – благо додумались засыпать щебнем удобный путь до крайних платформ, часть тента с которых была поднята.
Под тентом же стояли темно-зеленые танки, целившие прямо в вагоны Го.
– …и какое условие ты им поставила? – заинтересованно спрашивал княжич, осторожно приобнимая свою Дейю на заднем сидении машины.
– Очаровать Максима.
– О… – Не нашелся со словами Пашка.
– Если у нее не получится, я останусь с тобой. Если у нее получится, то ее убьет Ника, и я останусь с тобой. – Посмотрела девушка на него снизу вверх.
– А это не слишком жестоко? – Пробормотал он, впрочем, не сильно сочувствуя той, из-за которой настрадалась его Дейю.
– Прощение – это для сильных. А я такая слабая! – С горечью произнесла она, прижимаясь лбом к его груди.
Глава 14
Пятница началась задолго до рассвета. Пусть календарно она состоялась согласно часовым поясам и движению часовых стрелок, но субъективный день большинства людей наступает вместе с пробуждением. В этот раз огромное количество весьма влиятельного населения Империи было разбужено до восхода солнца.
Кого-то пробудили панические звонки референтов, к кому-то приехали будить лично, тарабаня по окнам на первых этажах особняков. А некая часть, что не спала и развлекалась в клубах, выслушала нерадостные вести через пелену алкоголя, стремительно трезвея.
Обыски, выемка документов, задержание на двадцать четыре часа руководителей, выдернутых прямо из постелей – повсеместно, по всей стране, по единому сценарию. От западных до самых восточных рубежей, с юга на север – спецназ министерства внутренних дел получал подпись от опешивших охранников и на их плечах вламывался в офисы заводоуправлений, вскрывал складские помещения и срезал пломбы с контейнеров.
Это было насквозь незаконно, а подпись рядового сотрудника ничего не значила. Любой толковый адвокат не оставил бы мокрого места от людей, санкционировавших обыски с нарушениями, а построенное на этих материалах обвинение растоптал бы в пыль. Но проблема в том, что сотрудники находили то, что искали – и вот это уже заставило бы задуматься того самого адвоката, а стоит ли вообще браться за дело, грозящее серьезными репутационными потерями. Потому что защищать приходилось бы отъявленных мерзавцев, взятых на горячем.
Весь теневой и высокодоходный бизнес, построенный на том, что все знают, но закрывают на это глаза за хорошие деньги, внезапно
Во главе всего этого стоял князь Черниговский, выступивший героем в утренних новостях – на этот раз одетый в мундир своей службы, со всеми планками и наградами на груди. Ему было что рассказать: на руках факты, на сопровождающей речь картинке – видеофрагменты обысков и фото чудовищных улик, замазанных от впечатлительных людей. Все, что давало более тысячи процентов прибыли: нелегальный забой пушнины; токсичная химия без оглядки на экологические стандарты; контрабанда редкоземельных материалов, граничащая с госизменой; и как изюминка для впечатлительных – черное рейдерство, долговые ямы, притоны, рабство за высокими заборами…
Голос князя был сух, профессионален и уверен – и сотни тысяч зрителей преисполнялись уважением к фигуре, взявшейся положить конец криминалитету.
Возьмись кто снять Черниговского сейчас – как бы бунту не вспыхнуть. Ведь всем сразу станет ясно, почему убирают честного человека – тронул гидру, скажет народ, так та тут же сфабриковала на него ложное обвинение! Понятное и очевидное дело… А то, что он закрывал все эти годы на это глаза – останется достоянием узкого круга лиц. Того самого, что собирался сегодня на княжеский сход и будет крайне обескуражен фактом, что прежние договоренности и молчаливые соглашения внезапно стали неактуальны. Самое нервное будет в другом: ограничится ли князь Черниговский рядовыми исполнителями, дойдя только до директоров фирмочек-витрин, или станет вскрывать истинных выгодополучателей…
Одним словом, князь стремительно набирал рейтинг – народной любви и той неискренней княжеской симпатии, которую будет легко обменять на голоса в свою пользу.
Одновременно с общим движением, были вскрыты офисы, изъяты документы моих предприятий. Похищены из своих постелей мои люди и мои директора – из того их числа, кто наплевал на предупреждения и остался ночевать дома. Варварски разрушено и раскурочено под предлогом обысков дорогое оборудование, испорчено сырье на миллионы рублей.
Воевать и перестреливаться с властью – из области дешевых боевиков. С ними нужно было судиться, опротестовывать и писать жалобы во все инстанции – и мои адвокаты, уверенные в правоте нанимателя, начали заниматься этим еще ночью. Но их бумаги буквально тонули в аналогичных жалобах и требованиях всех остальных потерпевших – сотню раз виновных и замазанных…
Природный князь – существо зубастое и опасное, способное оторвать голову любому, кто посмеет назвать его своей добычей.
Я оторвал руками кусок хорошо прожаренного мяса, уложил на кусок лаваша и методично прожевал, не отвлекаясь на декорации ресторана и присутствующих в зале. Ночь и утро принесли голод, граничащий со злостью.
По другую сторону столика расположился старейшина Го Юнксу – жесткий старик, взятый будто с черно-белой фотографии генерала маньчжурской войны, только расцвеченный и переодетый в гражданское. Возле него, но не рядом, а как бы наособицу – столь же милая престарелая дама, разодетая в темно-алое ципао с ромбовидным узором и золотыми прожилками, с высокой прической седых волос, закрепленной темными бамбуковыми спицами и с взглядом, от которого становилось не по себе. Ей никак не шло милое название «бабушка», но я не стал бы называть ее «старухой» или «каргой» даже в мыслях – Го Дейю была бы против такого уничижительного отношения к своей наставнице.