Н 4
Шрифт:
Я отдавал себе отчет, что семья знала мое происхождение – равно как и то, что оно было мне прощено, словно болезнь или врожденный недостаток. Но я обязан был думать перед тем, как что-то делать – и в этом была моя вина.
– Федор, это мой дракон. – Мягко и виновато произнес я тут же. – Он никогда тебя не обидит. Честное слово.
Справа дернуло ветром от резкого движения, рухнул опрокинутый табурет, и ощущение неприятностей стегнуло по нервам еще до того, как я поднял взгляд.
За чуть побледневшей Никой, крепко удерживаемой за плечо китаянкой, что уже успела скинуть лапки
Лезвие ножа лежало острием прямо на ложбинке над ключицей Ники, обратным хватом – чуть дернешься, и клинок погрузится в тело.
Глядя на меня, китаянка нервно произнесла что-то грозное и требовательное,
ступив на шаг назад и потянув за собой девушку.
– Ника! - испуганно дернулся, вынырнув из собственных страхов, Федор.
Защита же заклубилась вокруг него еще плотнее.
Я поднял руку в успокаивающем жесте и ответил на его перепуганный взгляд спокойным, выражая и позой и отношением то, что беспокоиться совершенно незачем, а затем строго посмотрел на Нику.
– Ника, приготовь нам китаянку.
И растерянность в глазах девушки моментально сменилось сосредоточенностью.
По глазам резко ударила вспышка, а как та истаяла, оставив после себя болезненные разводы на сетчатке, Го Дейю уже висела над землей с заломленной назад рукой, перехваченная за шею Еремеевой, что-то вкрадчиво шептавшей ей на ухо. Нож валялся на полу, а перед девушками плыло цветастое полупрозрачное свечение, отражающее обеих, будто в зеркале. Только если зеркальная Еремеева оставалась прежней, то облик Го Дейю стремительно старел… Будто в один миг проходили годы и десятилетия – и кожа прекрасной девушки прямо на глазах бледнела, покрывалась морщинами и становилась болезненно прозрачным покровом, под которым просвечивали синие вены. И даже рост девушки – и тот становился меньше, пока в отражении не повисла древняя, немощная, никому не нужная седая старуха в костюме горничной, дрожащая от ужаса. Сама же китаянка в реальности оставалась по-прежнему молодой – но отражение словно парализовало ее разум.
Ника постаралась аккуратно поставить Го Дейю на ноги, однако та все равно упала, не способная от страха стоять на месте. Китаянка в панике забилась в ближайший угол и принялась ощупывать себя под завывания и всхлипывания,
отмечая, но словно не веря, бархатистую кожу и здоровые, словно шелковые,
волосы…
На все это дело с удовлетворением смотрел Федор, со смаком пережевывая бутерброд с бужениной и ласково поглядывая на Нику.
Никакой защиты вокруг него уже не вилось, а взгляд не отражал и тени тревоги или беспокойства.
– Очень, очень вкусно, - прокомментировал он, прихлебывая чай. – М-м! Чудо!
Век бы кушал.
Ника смущенно шаркнула ножкой.
– Так. Огонь – ладно. То, что было в самолете – тоже ладно. – Задумчиво протянул я. – А это что было?
– Это так, - отмахнулась она. – Техника целителей. Показываем, как будет после операции. Просто я недавно поняла, что неизбежного боятся куда сильнее, чем раны или увечья…
– Что-то как-то ну очень реалистично, - допил Федор кружку и потянулся за
Я поддакнул.
– Ну, это производная от старшей техники, надо бабушку спрашивать, -
задумалась она. – Оно в обе стороны работает. Можно вас, например? – Указала она на охранника, продолжавшего стоять подле Федора.
Тот, разумеется, не откликнулся.
– Подойди, - скомандовал ему Федор, и тот сделал пару шагов в сторону Ники.
– Обычно, косметология в сторону молодости, - будто оправдывая себя перед нами, мол она все еще милая и безобидная, и нам все почудилось, Еремеева вновь призвала перед собой полупрозрачное зеркальное полотно с охранником Федора в отражении. – Хотя, вы и так молодой… - Чуть сбилась она.
Облик стража моего брата надежно застыл на середине четвертого десятка лет –
более не сказать ничего определенного.
– И когда начнете? – Вежливо поинтересовался я, взяв себе бутерброд, глядя на совершенно неизменившуюся картинку.
– Уже начала, - как-то глухо и неестественно произнесла Ника.
– Не работает? – Вновь подал я голос, покосившись на Федора, чтобы чуть пожать плечами в знак извинения за девушку.
Но тот был крайне серьезен, глядя в полупрозрачное отражение. Я бы сказал –
очень, очень сильно серьезен, несмотря на то, что техника явно сбоила – прошло уже более пяти минут, тогда как отражению Го Дейю хватило десятка секунд, чтобы превратиться в ветхую старуху.
Изменения произошли на шестой минуте. В отражении, у стража появился цвет глаз – синий, словно небо. И волосы – короткий ершик, постриженный по-военному грубовато. А еще – улыбка, от которой резко вздрогнул сам страж, словно очнувшись от древнего сна.
– Ника, прекрати, - крайне жестко произнес Федор, и дымка полупрозрачного отражения вновь исчезла, оставив стоять прежнего лысого стража-истукана и обескураженную Нику, которая словно понимала, что опять что-то натворила, но пока не догадывалась, как.
– Подойди, - напряженно сказал брат, глядя на стража.
К его удовлетворению и облегченному выдоху, тот беспрекословно сделал шаг по кухне в его сторону. Затем замер, повернулся к Нике, и осторожно, с признательностью погладил ее по волосам, остановив руку на щеке. Развернулся вновь и встал возле Федора.
– И родне ты – нравишься, - задумчиво прокомментировал я.
– М-да, - вздохнул брат переводя взгляд с охранника на Нику и обратно. – Весело у вас.
– Ладно, надо прекращать этот бардак, - достал я телефон и принялся вызванивать своих Ивановых.
А пока те не приедут, рассадил всех троих снова пить чай. Всем, кто пожелал вставить слово, тут же наливал еще порцию и требовал дегустировать. Осознав свои потребности в напитке, люди предпочли молчать и пить мелкими глотками.
Мои китайцы явились через половину часа, отзвонившись из коридора и сообщив, что тут подозрительный тип возле двери, но если дать им пять минут, они дорисуют кое-что под ним этажом ниже и его ликвидируют. Пришлось спасать второго стража. Ну или Ивановых – что-то нет уверенности в том, проймет ли это безэмоциональное существо древняя китайская живопись.