Мытарства

Подъячев Семен Павлович

Когда я возвратился снова въ камеру, то увидалъ, что староста слдитъ за мной.

— Ну что, нашелъ шапку?! — крикнулъ онъ.

— Нашелъ! — отвтилъ я.

— Ну, то-то… А говорилъ: пропала… Сволочь!… Въ морду васъ чертей надо, дурачье!… Деревня необузданная!.

X

Невыносимо долго тянулось время. Длать было положительно нечего. Отъ толкотни, шума и смрада кружилась голова, ныло сердце и брала досада на то, что попросился съ дуру на этотъ «вольный этапъ»…

Судя по разговорамъ, которые мн удалось услыхать, я

понялъ, что отсюда не скоро вырвешься…

Тоска грызла меня. Не находя мста, я бродилъ по камер, приглядываясь къ людямъ и слушая разговоры… Не веселы были люди, не веселы и разговоры!… Вс томились и ждали своей участи, ждали, когда погонятъ въ тюрьму, а изъ тюрьмы — кого этапомъ домой, на родину, кого въ Сибирь, и т. д…

— Въ тюрьм много лучше, — слышалъ я не одинъ разъ, — тамъ чистота… лапшой кормятъ… а здсь что? — каторга!… не жрамши, издохнешь!..

И правда, тяжело было сидть здсь!… Тсно, грязно, голодно, а главное, невыносимо скучно безъ дла.

* * *

Получивъ пайку хлба, хлебнувъ ложки дв-три похлебки, я ползъ подъ нары, мысленно махнувъ на все рукой, думая, что придетъ, наконецъ, время и сдлаютъ же насчетъ меня какое-нибудь распоряженіе…

— Лзь, лзь, землякъ! — привтствовалъ меня изъ-подъ наръ какой-то человкъ, — лзь!… мсто хорошее… теплое… чистое… рай пресвтлый!..

Я забрался въ этотъ «рай пресвтлый» и легъ на вонючій и грязный полъ рядомъ съ этимъ такъ любезно приглашавшимъ меня человкомъ.

Онъ лежалъ, облокотившись на руку, и, улыбаясь, глядлъ на меня.

— Ложись… любота здсь! продолжалъ онъ, — а тамъ, наверху тснота, повернуться негд… Здсь словно у Христа за пазухой!… Полеживай да и все тутъ!… И вша не такъ стъ… Не любитъ она подлая сырости! Недаромъ видно говорится: вша тепло любитъ… Ты какъ попалъ сюда?.. За что?.. Давно-ли замели? — И, не ожидая отвта, продолжалъ:- Плохо нашему брату жить стало… закрывай лавочку… Народъ аккуратенъ сталъ… какъ залзъ куда, тутъ и того, говори, влопался… Не кладутъ плохо!..

— А ты что-жъ, воровствомъ занимался? — спросилъ я, глядя на его веселое лицо.

— А то чмъ же! — воскликнулъ онъ удивленно, — вотъ спрашиваетъ… понятное дло!… неужели работать стану… А ты нешто не этимъ?..

— Нтъ.

— А чмъ же?.. Стрлялъ, что-ли?..

— Стрлялъ! — отвтилъ я, чтобъ отвязаться.

— Плохо подаютъ-то ноне, не стоитъ овчинка выдлки, да и полиція слдитъ строго… Какъ чуть зазвался — готовъ… какъ сомъ въ вершу! Вотъ моду взяли: нищимъ просить не велятъ… гд это видано?..

— Стало быть, такъ надо, — сказалъ я.

— Видно, что надо. Имъ что, имъ хорошо! Съ деньгами-то и дуракъ проживетъ… Совстно имъ нашего брата, вотъ и не знаютъ, какъ отвязаться. И въ тюрьму сажаютъ, и на родину шлютъ, въ дома рабочіе… туда, сюда… чтобъ глаза не мозолили. Да нтъ, шалишь, много насъ! — точно радуясь, воскликнулъ онъ, — охъ, много насъ!… Сила!… Кто кого одолетъ — неизвстно… Тебя, что же, на родину, что ли? — перемнилъ онъ, помолчавъ, рчь.

— На родину! — отвтилъ я и разсказалъ, какъ это случилось. Когда я сказалъ, что иду «вольнымъ этапомъ», онъ сдлалъ большіе, удивленные глаза и, покатившись со смху, воскликнулъ:

— Вотъ, дуракъ-то!… Царица небесная!… Вотъ!… Ахъ ты,

чудородъ… Что-жъ теб на вол-то надоло, знать?.. Ахъ ты, дуракъ, дуракъ!… Ну-у ты небось думалъ: такъ тебя сейчасъ и отправятъ… Пожалуйте, ваше благородіе… Нтъ, братъ, врешь, не скоро ты попадешь домой… Вша-то тебя, знать, не ла, такъ постъ всласть… Здсь вотъ посидишь денъ шесть, да въ тюрьм, пока партію на Москву наберутъ, недлю, а то и дв… да, гляди, въ Москв столько же. Аль тебя не до Москвы?.. Ну, все одно — въ Клину застрянешь… Да что толковать, погуляешь; попьютъ изъ тебя крови!… Мн,- продолжалъ онъ, торопливо свернувъ и закуривъ папироску, — все это, пріятель, вотъ какъ извстно!… Погоняли меня, знаю, обтерплся я… Всего видалъ… Ну, а только скажу по совсти: не приведи, Царица небесная, этапомъ ходить!… И какъ это тебя догадало… Чудное дло!… Да ты пшкомъ-то бы махнулъ… А у тебя пальтишко-то важное, — перемнилъ онъ вдругъ разговоръ, ощупывая рукой мое пальто, — давай, смняемся на пинжакъ?.. Придачи дамъ, а?. не хошь?.. Ну, твое дло!… А я-бы далъ на бутылку… На теб вся одежда ничего… казенной теб не дадутъ… Гляди, коли пшкомъ идти, придется до дому, то прохватитъ тебя… Не будь у тебя пальтишка, полушубокъ дали бы… Врно я теб говорю… Смняемъ, а?..

Я ничего не отвтилъ ему и молча ползъ вонъ изъ-подъ наръ. Слова этого человка нагнали на меня еще большую тоску Я досадовалъ и раскаивался, что попалъ, по неопытности, на этотъ «этапъ»… Но, длать было нечего, приходилось сидть у моря и ждать погоды

XI

Прошло четыре томительно долгихъ дня. За эти дни я сильно затосковалъ…

Мн стало казаться, отъ постояннаго шума, вони, сквернословія, грязи и рвани, я живу гд-то за тридевять земель, въ какомъ-то другомъ царств, гд люди только и знаютъ, что валяются на грязныхъ, смрадныхъ нарахъ, давятъ наскомыхъ, ругаются, дятъ вонючую похлебку, не знаютъ ни радости, ни любви, ничего, кром злобы, ненависти, обиды, слезъ и затаеннаго отчаянія…

Мн казалось, что вся эта огромная камера, съ ея окнами, потолкомъ, стнами, со множествомъ людей, молодыхъ и старыхъ, рваныхъ и грязныхъ, была наполнена не воздухомъ, а злобой и отчаяніемъ…

Люди отъ постояннаго пребыванія вмст, полуголодные, изъденные наскомыми, грязные, озлобленные, опостылли другъ другу и ненавидли другъ друга до глубины души…

Было страшно и жутко! Сердце ныло и плакало постоянно… До боли было жаль всхъ этихъ людей и себя, и вся жизнь казалась чмъ-то страшнымъ, ненужнымъ, мрачнымъ, тоскливо-печальнымъ!..

* * *

Вечеромъ, на четвертый день, посл поврки, мн объявили, наконецъ, что на другой день поутру, вмст съ другими, меня погонятъ въ тюрьму.

Изъ нашей камеры назначили къ отправк въ тюрьму человкъ тридцать, да изъ другихъ камеръ по столько же, если не больше. Вообще, народу собралось много… И какого народу!… «Какая смсь одеждъ и лицъ»!..

Рано утромъ всю эту разношерстную толпу выгнали на дворъ, построили, сдлали перекличку и «погнали»…

Утро было холодное, дулъ пронзительный втеръ и прохватывалъ до костей… На прямыхъ, малолюдныхъ и мрачныхъ улицахъ, по которымъ насъ гнали, было какъ-то тоскливо и жутко.