Мытарства
Шрифт:
— Староста! Ой, староста! Твое дло! — закричалъ изъ подъ наръ третій, — уйми! Людямъ покой нуженъ… Что не видали, черти?!.
— А вотъ сейчасъ! — раздался спокойный, самоувренный голосъ, и староста, средняго роста, черноволосый, скуластый здоровенный мужикъ, отпихнувъ людей, подошелъ къ валявшемуся на полу пьяному, наклонился, взялъ его рукой за шиворотъ и, поставивъ на ноги, внушительно, какимъ-то страшнымъ голосомъ сказалъ:
— Брось орать! рвань паршивая!… ложись… дрыхни, сволочь!..
— Ты самъ сволочь! — закричалъ человкъ, — кто ты?.. Я… я!..
Но староста не далъ ему договорить… Онъ
Человкъ, какъ снопъ, упалъ на полъ, что-то рыча и захлебываясь…
— Прибавь! — крикнулъ кто-то и засмялся.
Упавшій хотлъ было приподняться и встать на ноги, но староста, съ покраснвшимъ лицомъ, тяжело сопя, ударилъ его опять.
— Караулъ! — не то застоналъ, не то закричалъ человкъ и какъ-то невыразимо жалко, точно заяцъ, у котораго перешибли ноги, по-ребячьи захлюпалъ, закричалъ и на четверенькахъ торопливо поползъ подъ нары, повертывая на ходу въ сторону, гд стоялъ староста, свое разбитое, окровавленное лицо съ мутными, одурвшими отъ водки и страха глазами…
Не помня себя, я побжалъ отъ этого зрлища и забился опять на старое мсто, подъ нары.
За мной слдомъ юркнулъ туда же мой сосдъ старикашка. Усвшись, онъ захихикалъ и сказалъ, обращаясь ко мн:
— Видалъ?.. Ловко!… такъ васъ и надо, сукиныхъ дтей, хи, хи, хи!..
— Чему ты радуешься, чортъ! — закричалъ я, чувствуя къ противному старику отвращеніе и злость.
Какъ будто мои слова относились не къ нему, — онъ ничего не отвтилъ, отвернулся; хихикая, забормоталъ что-то, какъ тетеревъ на току, и началъ продлывать руками какіе-то чудные и непонятные знаки, точно стараясь схватить что-то.
— Полоумный! — подумалъ я, глядя на него.
Но вдругъ онъ опять обратился ко мн и сказалъ:
— Ловко, а?.. такъ и надо… а?.. морда-то вся въ крови… будетъ помнить… хи, хи, хи!..
Сказавъ это, онъ отвернулся отъ меня и затрясся всмъ своимъ противнымъ тломъ отъ душившаго его гадкаго сдавленнаго смха.
— «И скажетъ тмъ, которые по лвую: изыдите отъ меня проклятіи въ огнь вчный, уготованный діаволу и аггеломъ его», — громкимъ шепотомъ забормоталъ онъ неожиданно и потихоньку тоненькимъ голоскомъ заплъ: — «Егда славній ученицы на умовені вечери просвщахуся… То-о-о-огда, — старательно выводилъ онъ, — Іуда злочестивый сребро»…
— Я тебя вотъ просвщу, стараго пса, по ше! — раздался вдругъ густой, точно изъ пустой бочки, басъ. — Будешь тогда помнить Іуду… Ишь тебя схватываетъ… расплся! нашелъ мсто… Я-те заткну глотку-то, паршивый чортъ!..
Старикашка быстро, какъ ежъ, свернулся клубочкомъ и притихъ.
IX
Проснувшись утромъ, я не нашелъ своей шапки: пока я спалъ, ее успли украсть… Шапка была хорошая, и мн стало ее жаль, а главное, досадно было то, что придется щеголять въ казенномъ блинообразномъ, кругломъ арестантскомъ картуз.
Выбравшись изъ-подъ наръ, я увидалъ, что разсвтаетъ. Въ окна слабо проникалъ свтъ тусклаго зимняго утра… какой-то сроватый смрадъ, отъ котораго щекотало въ горл и трудно было дышать, стоялъ въ камер… Большинство арестантовъ еще спало, разметавшись по нарамъ во всевозможныхъ позахъ… Нкоторые лежали, почти совсмъ нагіе, въ однхъ грязныхъ, худыхъ рубахахъ; изъ-подъ наръ высовывались ноги;
Дверь въ корридоръ отперли… Застучали чайниками… Счастливцы стали пить «цыку» [2] . Протащили на палк вонючую «парашку»…
Я пошелъ въ корридоръ и сказалъ надзирателю, что у меня украли шапку.
— Ладно, — сказалъ онъ, окинувъ меня злымъ взглядомъ, — я скажу старост… Чего-жъ ты глядлъ, дурья голова!..
Я опять пошелъ въ камеру. Люди лниво поднимались со своихъ логовищъ. Многіе пили «цыку», сидя на нарахъ по-турецки: большинство-же лежало, вроятно, не зная для чего вставать… Нкоторые, сидя на нарахъ поближе къ окнамъ, нагіе, давили въ рубахахъ наскомыхъ. Какой-то сдой съ нависшими бровями, курносый старикъ молился, читая вслухъ молитву. «Отврати лицо твое отъ грхъ моихъ, и вся беззаконія моя очисти. Сердце чисто созижди во мн, Боже, и духъ правъ обнови во утроб моей», — громко говорилъ онъ, и странно какъ-то звучали эти слова въ этой неподходящей обстановк.
2
«Цыкой» на арестантскомъ жаргон называютъ цыкорный кофе.
Лампочку загасили. Съ каждой минутой въ камер становилось свтле, и этотъ свтъ придавалъ ей какой-то еще боле тяжелый, безотрадно-ужасный видъ. Жалко было глядть на людей, доведенныхъ до послдней степени униженія. загнанныхъ въ это гадкое помщеніе подобно скотамъ, брошенныхъ, никому не нужныхъ, оставленныхъ всми…
— Эй!… У какого тутъ чорта шапка пропала?! — закричалъ вдругъ на всю камеру староста, входя изъ корридора въ дверь — Говори, что-ли!..
— У меня пропала! откликнулся я и подошелъ къ нему.
— У тебя? — переспросилъ онъ, окинувъ меня злыми глазами, — ты жаловаться, сволочь!… Ну, ладно, — добавилъ онъ, помолчавъ, — смотри, коли найду здсь ее, всю морду теб разобью!… Самъ, небось, засунулъ куда-нибудь, да на людей сваливаетъ… сволочь!
— Чего-жъ ты лаешься-то? — ничего не понимая, спросилъ я.
— У-у-у, поговори еще! — закричалъ онъ и скрипнулъ зубами, — чортъ! Обыскъ теперь изъ-за тебя длать, что-ли?.. Шапка его пропала!… невидаль! Чай не сто рублей стоитъ…
Ругаясь и грозя, онъ отошелъ отъ меня прочь. Не понимая, что это значитъ, я слъ на край наръ, въ ногахъ у какого-то человка, лежавшаго навзничь, наблюдавшаго за мной, и, недоумвая, вопросительно взглянулъ на него. Онъ поймалъ мой взглядъ, поднялся, слъ, поджавъ ноги калачикомъ, и, улыбнувшись, сказалъ:
— Что, братъ, вляпался?.. Вотъ теб и шапка!
— Чего онъ ругается? — спросилъ я.
— Ругается-то что? — переспросилъ онъ. — Эхъ, ты чудакъ!… Мелко плаваешь — спину видно… Я теб вотъ что скажу, по душамъ: иди ты къ надзирателю, скажи: нашелъ, молъ, шапку… А то плохо, братъ, теб будетъ.
— А что?
— Да то, что надзиратель скажетъ еще кое кому, придутъ съ обыскомъ… Шапку твою все одно не найдутъ, а еще кое-что неладное найдутъ… Ну, и того… понялъ?..
— Понялъ! спасибо, что научилъ, — отвтилъ я и пошелъ опять въ корридоръ заявить, что шапка нашлась.