Мытарства
Шрифт:
— А теб что? — спросилъ онъ и прислъ передо мной на корточки.
— О чемъ это ты ревлъ? — спросилъ я.
Онъ засоплъ носомъ и еще шибче заморгалъ глазами.
— Заревешь здсь, — началъ онъ хриплымъ голосомъ, — обокрали меня!..
— Какъ такъ?..
— Какъ?.. Очень просто! Вотъ была здсь у меня въ пол трешница зашита… уснулъ ночью… проснулся — нтъ!… вырзали ножомъ… точно корова языкомъ слизнула…
— Не слыхалъ?..
— Гд слышать!… жулье тутатко… ловкачи!..
— А ты какъ же попалъ сюда?..
— Сдуру и попалъ… Прямо отъ своей глупости… Научили меня… Я, видишь-ли, добрый
— Плохо?
— Сибирь!… Нашего брата замстъ собакъ почитаютъ… Узнаешь самъ: каторга, сичасъ издохнуть…
— Да что-жъ тебя такъ долго не отправляютъ?
— А песъ ихъ знаетъ!… Партію, вишь ты, подгоняютъ, канплектъ… Отседова, баютъ, въ тюрьму еще погонятъ… Тамотка, гляди, просидишь денъ пять, а то бол… пока этапъ наберутъ на Москву.
«Ну, ну, — подумалъ я, слушая его, — дло-то плохо»!
— А вдь я тоже, землякъ, не плоше тебя по вольному этапу иду, — сказалъ я ему.
— Дуракъ, значитъ, и ты вышелъ! — сказалъ онъ и, помолчавъ, продолжалъ: — Вришь Богу, измаялся я здсь… обовшивлъ… Въ тюрьму бы ужъ, что-ли, скорй гнали… Тамотка, баютъ, много лучше здшняго… Здсь ни пость, ни уснуть… Собака, сичасъ провалиться, и та сытй!… Дадутъ теб пайку хлба съ фунтъ, хоть гляди на нее, хоть шь, какъ хошь… Похлебки принесутъ — собака сбсится… Да и той, коли усплъ ложки три хлебнуть — говори слава Богу… Такъ-то плохо и не приведи, Царица Небесная!..
Онъ хотлъ разсказать еще что-то, но не усплъ, потому что въ это время проснулся лежавшій на полу рядомъ со мною человкъ… Проснувшись, онъ уставился на меня огромными съ кровяными блками глазищами и зарычалъ какимъ-то сдавленно-сиплымъ басомъ:
— Ты откуда взялся, а?.. Какого ты чорта развалился здсь, какъ дома на печк?.. Мсто-то твое, что-ли?.. Здсь, братъ, давнымъ давно занято… Убирайся-ка, братъ, къ… пока цлъ!..
— А ты купилъ его, что-ли? — спросилъ я.
— Купилъ… стало быть, купилъ!… Поговори еще, срый чортъ…
Парень въ поддевк поднялся и, дернувъ меня за рукавъ, сказалъ:
— Пойдемъ, землякъ, курнемъ… Не связывайся!..
Я поднялся и пошелъ за нимъ. Онъ вышелъ въ корридоръ и, пройдя его весь, свернулъ влво и отворилъ дверь въ отхожее мсто.
Смрадная, вонючая комната была переполнена. Въ углу топилась печка… Къ этой печк то и дло подскакивали люди закурить… Курили не вс… курили счастливцы… большинство, съ какой-то особенной жадностью, ожидало, когда курящіе кинутъ обмусленный окурокъ на вонючій полъ, чтобы броситься къ нему, схватить и жадно, обжигая губы, затянуться разъ-другой…
Табакъ здсь, какъ я потомъ узналъ, цнился страшно дорого, потому что курить запрещалось и пронести его съ воли было трудно. Мой парень пронесъ его, какъ оказалось, подъ
Не успли мы покурить, какъ по корридору раздался крикъ: «За хлбомъ! За хлбомъ»!..
— Пойдемъ скорй! — сказалъ парень, — сейчасъ хлбъ принесутъ… раздавать станутъ…
Мы побжали съ нимъ по корридору въ нашу камеру.
Въ камер все всполошилось. Спавшіе подъ нарами повскакали и вылзли оттуда, грязные, оборванные, страшные… Вс лзли и толкались къ двери… что-то дикое, злое и вмст жалко-униженное чувствовалось въ этой толп голодныхъ людей…
Вскор принесли въ большихъ блыхъ корзинахъ хлбъ и начали не раздавать, а прямо-таки швырять «пайки» какъ попало, точно голоднымъ собакамъ на псарн куски конины…
Люди, съ возбужденными, красными или блдными лицами, съ широко открытыми глазами, толкаясь, ругаясь скверными словами, лзли къ корзинамъ и хватали хлбъ съ такой жадностью, что страшно было глядть.
Схвативъ кое-какъ свой «паекъ», я отошелъ къ окну и слъ на подоконникъ, ожидая, что будетъ дальше.
Около меня и кругомъ толкалась, шумла, орала толпа, такъ, что голова шла кругомъ и мутилось въ глазахъ. Вдругъ какой-то, какъ я замтилъ, молодой, черноволосый, въ одной рваной рубах малый выхватилъ у меня изъ рукъ мой «паекъ» и прежде, чмъ я усплъ что-либо сдлать, пырнулъ подъ нары и скрылся. Видвшіе это близь стоявшіе люди подняли меня на смхъ.
— Ворона!… деревня!… эхъ ты, разинулъ хлебово-то!… - слышалось кругомъ, — ха-ха-ха!… Вотъ такъ ловко! губа толще — брюхо тоньше… Дураку наука… дураковъ и въ алтар бьютъ…
Я всталъ и отошелъ отъ этого мста на другое, подальше. Тяжело было у меня на душ. Прямо-таки хотлось плакать. Вся эта обстановка: грязь, вонь, крики, злоба — давили и терзали сердце мучительной, нестерпимой болью…
— Эй, родной! а, родной! слышь… землякъ! — услыхалъ я позади себя голосъ и, оглянувшись, увидалъ, что меня кличетъ какой-то сидящій на краю наръ, небольшой сдобородый, плшивый старикашка. — Ты чего-жъ это ходишь безъ хлба-то? — продолжалъ онъ, оглядывая меня. — Аль не хошь получать? ступай, бери, а то опоздаешь…
Я подошелъ къ нему и разсказалъ то, что сейчасъ только что случилось со мной.
— Экой грхъ-то какой, — сказалъ онъ, — ну народъ!… Точно, прости Господи, псы… изо рта кусокъ рвутъ!… Какъ же теб быть-то?.. Ты купилъ бы, а?.. у кого ни на есть…
— А гд деньги-то?..
— Нту?.. ну, можетъ, еще что есть… Я-бъ те продалъ пайку…
— Да у меня нтъ ничего…
— Изъ одежи, можетъ, что… жилетки нтъ-ли?..
— Вотъ что есть у меня, — сказалъ я, доставъ изъ кармана листовъ шесть сложенной чистой, какъ-то уцлвшей у меня бумаги, — больше ничего нтъ…
— А ну-ка, покажь!..
Онъ взялъ бумагу, осмотрлъ внимательно каждый листикъ и, опять сложивъ, какъ было, сказалъ, передавая ее мн:
— Много-ль же теб за нее дать-то? — онъ опять взялъ бумагу изъ моихъ рукъ, — на вотъ, коли хошь, дамъ кусокъ… а?.. аль мало?..
И, говоря это, онъ передалъ мн черствую, завалящую съ выглоданнымъ мякишемъ корку хлба.
Я взялъ и торопливо, глотая подступившія къ горлу и начавшія душить меня слезы, отошелъ отъ него прочь.
— А сольцы-то? — крикнулъ онъ мн вслдъ, — на сольцы-то!… Возьми!..