Мятежник
Шрифт:
Если бы можно было опьянеть от слов, то это был он — хмель, растёкшийся внутри. Его ответ поднял волну нежности, сметая остатки смущения, мне стоило больших усилий не застонать от этой фразы, ласкающей слух.
— Разрешаю, — прошептала я, и он улыбнулся. Не победной, не хитрой, а какой-то совершенно искренней, трогательной улыбкой, от которой защемило в груди. Он медленно опустился на одно колено, не отрывая от меня взгляда. В фиалковых глазах плескалось обожание, такое явное, такое неподдельное, что у меня перехватило дыхание.
Он медленно расшнуровал
То, что он делал, в Ливеноре назвали бы извращением. Такое внимание было мне чуждо, но оно пьянило, дарило наслаждение.
Я робко провела ладонью по его волосам. Подобно шёлку они оказались тонкими и мягкими, а по бокам — короткими и колючими. В ответ Эолис потёрся о мою руку, словно требующий ласки кот.
— Можно, моя королева? — потянулся руками к поясу штанов, прося разрешения раздеть меня и от этого обращения прогарцевали мурашки.
Звякнула пряжка ремня, зашуршала ткань и брюки, которые были мне велики, сползли на пол. От рубашки я избавилась сама. Теперь фиалковые глаза изучающе скользили по моему телу снизу вверх. Этот взгляд возносил меня на пьедестал, делая чем-то большим, чем просто женщиной.
— Совершенна! — улыбнувшись, дроу подал мне руку и пригасил на мягкое ложе.
Мех коснулся кожи.
Эолис скользнул рядом, не касаясь, лишь обдавая горячим дыханием. Затем кончиками пальцев очертил линию плеч, медленно спускаясь к груди. Каждый его жест был выверен, наполнен трепетом и благоговением.
И поцелуев было много, как я люблю.
Он стелил дорожку от шеи к груди, ласкал языком сосок, а после не забыл уделить внимание его близнецу. Спустился ниже, покружил вокруг пупка, а потом ещё немного…
В голове промелькнула вздорная мысль. Пугающая, но сладкая. Может быть он, не обременённый приличиями, сможет поцеловать меня ещё ниже…?
По старой привычке я напрягла спину и втянула живот.
— Почему ты так напряжена? — вдруг, отстранившись, спросил он. — Что-то не так? Скажи, как тебе нравится и я сделаю.
Он заметил. Заметил, как застыла в красивой позе, боясь пошевелиться. Для него.
— Мне хорошо, — ответила я, смущаясь. — Но если совсем расслаблюсь, моё тело уже не будет так совершенно, как ты говоришь об этом.
Эолис навис надо мной, заслоняя свет, и его фиалковые глаза горели нескрываемой страстью. Он нежно провел рукой по моему животу, опускаясь
— Занятие любовью не подразумевает эстетики, моя Гвилисс, — пальцами коснулся нежной плоти у меня между ног. — Этому занятию сопутствуют шлепки, всхлипы, стоны и прочие непристойные звуки. — Принялся кружить вокруг входа, ласкать нежный бугорок. — Волосы липнут, лезут в рот, тела потеют. Ты совершенна, просто потому, что это ты. Не думай ни о чём, моя королева. Позволь себе заблудиться и скажи мне только одно — как ты хочешь, чтобы я поклонялся тебе сейчас?
Интимный дебют, или даже последующие разы, часто скованы ограничениями. Стеснение мешает озвучить желания. Боязнь показаться странным подавляет спонтанность. Напряжение не дает раскрыться. В итоге, первая близость, не важно первая ли вообще, редко приносит удовольствие.
Но рядом был мужчина из чуждого мне мира. Он не боялся говорить со мной о том, о чём я не могла вести беседу даже с самыми близкими. Не требовал хорошего тона и даже сейчас просил меня забыть обо всём, кроме его ласк.
То, что творил Эолис руками заставило меня поскуливать. Я почти не слышала его поучительный монолог, двигая бёдрами навстречу. Расслабилась, как он и просил.
В этом расплавленном мареве, я, обожающая поцелуи, рискнула сказать ему о своей смелой фантазии, на которую он сам же меня и вдохновил. Ахнув от ласк, шепнула ему прямо в губы:
— Хочу, чтобы ты поклонялся мне своим… языком.
Глава 26
Я знала, что Эолис не оскорбится. Даже бровью не поведёт. Он был открыт к экспериментам и настойчиво тянул меня за собой. Полагаю, в Ливеноре такие ласки находились под негласным запретом. Предложи я подобное Альверону, он бы…
Нет!
Не хочу о нём вспоминать в этот блаженный час. Нет, нет и ещё раз нет. Вон из моей памяти, все вон!
На мой ответ Эолис отреагировал мгновенно. Его глаза вспыхнули лиловым пламенем, и он, словно хищник, получивший разрешение на охоту, провел дорожку из поцелуев от шеи вниз по ложбинке между грудей, а потом и дальше. Мир сузился до точки, где его горячее дыхание ощущалось на моей коже, а пальцы играли мелодию нарастающего безумия.
В этот раз поцелуи были спешные, смазанные. Он торопился низложить себя до положения добровольного слуги и выполнить мой «приказ».
Каждый выдох обжигал, каждое касание вызывало сладкую дрожь. Меня всё ещё сковывал стыд, но он целовал с таким упоением, с таким сладким стоном, — мужчины тоже умеют стонать? — что я отважилась отпустить. Отпустить всё. Мысли, страхи, невольные сравнения, установки, заложенные воспитанием.
Его язык ласкал и терзал, дразнил и обещал, томил и исследовал. Внутри меня разгорался пожар, опаляющий всё на своём пути. Хотелось кричать, комкать простыни, дёргать его за волосы, царапать. Царапать! О, Высшие силы, дайте терпения, чтобы не впиться ногтями в расчерченную шрамами спину.