Мятеж
Шрифт:
Спор продолжался, но задолго до его окончания Бригем понял, каким будет вердикт. Принц, всегда нерешительный, сталкиваясь с расколом среди своих советников, был вынужден прислушаться к мнению Марри насчет осторожности. 6 декабря было принято решение отступать.
Путь назад в Шотландию был долгим, и люди впадали в уныние. Этого и боялся Бригем. Когда быстрое агрессивное продвижение, придававшее кланам такую силу с прошлого лета, было остановлено, мятеж лишился духа. Разговоры о новом вторжении в будущем году еще звучали, но в глубине души все понимали, что им больше никогда не удастся маршировать на юг.
Они пересекли шотландскую границу
Стерлинг тоже сдался, так как из Франции прибыло подкрепление — люди, припасы и оружие. Казалось, было выбрано верное решение, но, если Чарлз теперь считал, что лорд Джордж был прав, он никогда не говорил об этом.
Численность армии принца снова увеличивалась, поскольку к ним присоединились многие кланы, предлагая верность, шпагу и людей. Однако Мак-Кензи, Мак-Лауды, Мак-Кеи и Манроу оставались под знаменами электора.
К югу от Стерлинга, в пурпурных зимних сумерках, произошла новая битва. Шотландец сражался с шотландцем, а англичанин с англичанином. Мятежники вновь ощутили вкус победы, но вместе с ним и горе, так как от вражеского клинка пал Иэн Мак-Грегор.
Он прожил до утра. Солдаты знают, когда раны смертельны. Бригем понимал это, сидя возле старика, покуда ночной ветер колыхал стенки палатки.
Бригем думал о Сирине и о том, как она смеялась, когда отец поднял ее в ночном халате на воздух, крутя в разные стороны. Он думал о том, как скакал рядом с Иэном при зимнем ветре и распивал с ним у костра бутылку портвейна. Казалось, приближающаяся смерть лишила Иэна и стати, и силы — теперь он казался маленьким худым стариком. Только рыжие волосы сверкали при свете лампы.
— Фиона, твоя мама… — начал Иэн, взяв за руку Колла.
— Я позабочусь о ней. — Эти двое слишком любили друг друга, чтобы притворяться, будто для старшего из них наступит завтра.
— Да… — Дыхание Иэна было шипящим, как звук пшеницы, колеблемой ветром. — Сын… я только жалею, что не увижу внука.
— Он будет носить твое имя, — пообещал Колл. — И будет знать, каким человеком был его дед.
На серых, обескровленных губах Иэна мелькнула слабая улыбка.
— Бригем…
— Я здесь, сэр.
Зрение старика было уже затуманено, и Иэн сосредоточился на голосе.
— Не приручай мою дикую кошку. Она умрет от этого. Ты и Колл должны заботиться о малютке Гвен и Мэлколме. Об их безопасности.
— Даю вам слово.
— Моя шпага… — Иэн дышал с трудом. — Передайте ее Мэлколму. У тебя, Колл, есть своя.
— Он получит ее, папа. — Колл склонился к руке Иэна.
— Мы сражались за правое дело. Это было не напрасно. — Он открыл глаза в последний раз. — Наш род — королевский, парень. Мы Мак-Грегоры, несмотря ни на что.
Несколько человек должны были доставить тело в Гленроу, но Колл отказался ехать с ними.
— Отец бы хотел, чтобы я оставался с принцем, — сказал он Бригему, когда они вышли под мокрый снег. — Жаль, что он умер, когда мы повернулись спиной к Лондону.
— Это еще не конец.
В глазах Колла блестели слезы и гнев.
— Да, клянусь Богом, это не конец.
Кланы быстро теряли воодушевление, когда становилось ясным, что вторжение в Англию захлебнулось. Участились случаи дезертирства, поэтому было решено консолидировать силы на севере Шотландии. Но вожди
Шел снег, когда Сирина стояла у могилы отца. Он вернулся к ним почти месяц назад, и весь Гленроу оплакивал его. Сама Сирина горько рыдала, вспоминая громовой голос Иэна, силу его рук и смех в его глазах.
Она предпочла бы ярость слезам, но гнев покинул ее. Осталось только глубокое, всепоглощающее горе, которое терзало ее сердце даже теперь, когда ребенок шевелился в ее чреве.
Беспомощность делает ее тело и сердце слабыми, думала Сирина. Никакая работа, ярость или любовь не вернут отца и не изгонят выражение боли из глаз матери. Мужчины сражаются, а женщины горюют.
Сирина закрыла глаза, позволив холодным снежинкам жалить ее щеки. Она уже потеряла одного человека, которого любила. Как ей жить дальше, если она потеряет другого?
Проклятый мятеж, думала она, смахивая со щек слезы и снег. Но мятеж был справедливым. Если люди верят во что-то, они добровольно идут сражаться и умирать. Так говорил ее отец. Как она могла это оспаривать?
— Мне так тебя не хватает, — шептала Сирина. — И я боюсь. Понимаешь, я жду ребенка — твоего внука. — Она погладила свой округлившийся живот. — Я ничего не могла сделать, чтобы спасти тебя, так же как не могу сделать ничего, чтобы защитить Бригема и Колла. О, папа, я жду ребенка, но какая-то часть меня желает, чтобы я была мужчиной, могла бы взять шпагу и отомстить за тебя. — Сирина порылась в карманах, и ее пальцы нащупали носовой платок, который дал ей Бригем много месяцев тому назад. Она прижала его к щеке, используя как талисман, помогающий явственно представить себе мужа. — Он в безопасности? Ведь он даже не знает, что у нас будет ребенок. Я бы хотела поехать к нему… — Сирина снова почувствовала, как шевелится ребенок. — Но я не могу. Я не могу защитить его, но могу защищать и сражаться за свое дитя.
— Рина?
Повернувшись, Сирина увидела стоящего неподалеку Мэлколма. Падающий снег разделял их, но она видела его дрожащие губы и слезы в его глазах. Молча она раскрыла объятия.
Пока Мэлколм плакал, Сирина прижимала его к себе. Утешая его, она утешала и себя. Мэлколм держался мужественно, вспоминала она, стоял, как воин, прямо, сжимая руку матери, пока священник произносил последние слова над могилой их отца. Тогда он был мужчиной, а теперь стал маленьким мальчиком.
— Я ненавижу англичан! — Его голос приглушала шаль сестры.
— Знаю. Мама бы сказала, что это не по-христиански, но иногда мне кажется, что есть отдельное время для ненависти, как есть особое — для любви.
— Папа был храбрым воином.
— Да. — Сирина заставила себя улыбнуться, отодвинув брата от себя и глядя на его залитое слезами лицо. — Ты не думаешь, Мэлколм, что храбрый воин предпочел бы умереть, сражаясь за то, во что он верит?
— Они отступили, — с горечью произнес Мэлколм, и Сирина увидела в его глазах блеск, похожий на блеск в глазах Колла.