Мы, животные
Шрифт:
— Что это все такое? — спросил сменщик, потянув за уголок моего спального мешка.
Я посмотрел на Джоэла, стоявшего рядом со мной; Джоэл — на Манни.
— Послушай, друг, — сказал Папс. — Давай потолкуем.
— Папаша вас тут на пол кладет спать?
— Я говорю: давай потолкуем.
Сменщик встал во весь рост.
— Потолкуем?
Папс полез в карман, достал ключи от машины и положил на ворох в руках у Манни.
— Иди, посади братьев в машину, — сказал он негромко, — только не роняй ничего.
Повернувшись
— Как так? С моими детьми толковать можно, а со мной нет?
В машину мы все втиснулись спереди, встали на колени на пассажирское, локтями уткнулись в щиток, лица подперли ладонями. Смотрели сквозь ветровое стекло, как на ступеньках Папс и сменщик курили и жестикулировали, Папс то на него показывал пальцем, то на нас в машине, то на небо, а сменщик — тот по большей части держал руки у груди, ладонями наружу, и отгонял от себя воздух. Изо ртов у них вылетал то пар, то дым, а кофейный стаканчик стоял себе на стенке нетронутый.
— Спорим, Папс ему накостыляет, — сказал Манни.
— Да нет, погляди на того, — сказал Джоэл. — Он драки не хочет.
— Он заснул, — сказал я.
— Кто?
— Папс. Он там заснул.
Джоэл и Манни перестали толкаться ради лучшего места и посмотрели на Папса пристальней.
— Значит, не мы виноваты? — спросил Джоэл.
— И мы тоже, — сказал Манни. — Всегда мы тоже.
Папс подошел к кофейному стаканчику сменщика и ударил по нему — яростно, со всего размаха, как будто хотел отшвырнуть за тридевять земель. Коричневая жидкость взметнулась дугой и разбрызгалась по тротуару. Сменщик, глядя на Папса, прищурил глаза, покачал головой, потом плюнул на землю и пошел от него в здание.
Когда Папс открыл дверь машины, Манни и Джоэл уже сели сзади и пристегнулись, пытаясь уменьшиться, стать невидимыми, но Папс повернулся на сиденье, схватил Манни за волосы и потребовал:
— Ключи!
Манни отдал ему ключи.
— Когда я говорю шевелиться, надо шевелиться, понятно, нет?
Никто ничего ему не ответил.
Он отпустил Манни и повернулся ко мне, взял меня за подбородок, впился пальцами в щеку.
— Понятно, нет?
— Да, сэр.
Мы ехали домой молча, все трое рисовали пальцами на запотевших стеклах. Близко к дому Манни набрался смелости спросить:
— Тебя уволят?
Папс только усмехнулся — коротко так, неприятно гавкнул.
Манни не отступался:
— Что он тебе сказал все-таки?
— А сам-то как думаешь?
Папс хрястнул кулаком по потолку. От звука мы встрепенулись и приготовились к худшему, но ничего не последовало.
— Боже мой, у него на все один ответ: «А сам-то как думаешь?», — сказал Манни специально погромче, насмешливо, но Папс как не слышал, просто вел машину.
— Да, — подтвердил я. — Он и мне это ночью сказал. Про свет.
— Про какой свет?
— Про свет в клетке за окном.
Джоэл обмозговал это в позе мыслителя: одну руку засунул под мышку, другой ущипнул подбородок.
— Ну, и как ты сам думаешь? — спросил он.
— Без разницы, как он думает, — сказал Манни.
— Наверняка он смог бы его выпустить, — сказал Джоэл нам двоим. Взявшись за спинку переднего сиденья и наклонившись к Папсу, он сказал ему: — Наверняка ты смог бы выпустить этот свет. Ведь правда же?
Папс откашлялся и с усилием сглотнул, но ничего не ответил.
— Конечно, смог бы, — поддакнул я, наклонившись, как Джоэл. — Ведь правда же ты смог бы, Папс?
— Смог бы, ясное дело, — присоединился Манни. — Никто не говорит, Папс, что ты не смог бы его выпустить. Никто.
Папс начал издавать странные свистящие, хриплые, судорожные звуки. Хлопнул по приборному щитку ладонью, потом сжал кулак и принялся колотить по-настоящему — с силой, но медленно и равномерно, как будто забивал гвоздь. В конце концов вошел в трехударный ритм, точно на барабане что-то выстукивал — музыку, которую только он и слышал. Вытирал мокрый нос, вытирал мокрые глаза, но бить не переставал. Тум. Тум. Тум.
— Плачет? — шепотом спросил Джоэл.
— Кулаком, что ли?
На плач это мало походило, скорей тут было что-то другое — скуднее, чем плач, и размереннее, хотя плачущим никто из нас его раньше не видел и поэтому мы не могли знать точно, а Папс — он ни слова не говорил, только тум, тум, тум миля за милей. Мы ждали, что он перестанет, но он не переставал; мы ждали, что он заговорит, или закричит, или выругается, но он молчал. Его дыхание стало чуть спокойнее, но по-прежнему из носа и глаз текло, и воздух выходил судорожно, с присвистом.
Спустя какое-то время этот стук, поначалу такой зловещий, сделался просто звуком, фоном, а еще немного погодя Джоэл принялся стучать кулаком по окну в такт ударам Папса.
Тум. Тум. Тум.
Потом и Манни по своему окну, стараясь попадать в ритм. Папс не оборачивался и не обращался к нам, словно нас вообще в машине не было; он просто стучал не переставая, поэтому я тоже стал стучать по твердому пластиковому подлокотнику посередине, и казалось, что мы сколачиваем что-то, четверку, племя — злое, нашенское племя буйных барабанщиков.
Когда свернули на нашу улицу, мы начали скандировать кричалки в ритме нашего стука.
— Ни-каких-дежурств! — крикнул Манни.
— Ни-каких-полов! — крикнул я.
— Ни-какого-кофе! — завопил Джоэл, и мы все захохотали; даже Папс хмыкнул от удивления.
Мы катались по всему заднему сиденью, хлопали себя по ляжкам, пытались скандировать: «Ни-какого-кофе!», но не могли, давились от смеха, наконец Манни сказал:
— Стоп, хватит. Больше не могу. Я плачу.