Музыкант
Шрифт:
Грин задумался:
– Ты знаешь, я много чего делал такого, о чем стыдно вспомнить, – произнес он непривычно серьезно. – Но это задание, может быть, единственное, которым я смогу гордиться. То, что мы делаем, будут помнить. Все промахи, ошибки забудут, а это… это навсегда.
«Что в ней спрятали? – спросил Саня. – Панацею от всех болезней? Или инструкцию, как вручную собрать атомную бомбу? Или еще что-нибудь похуже? А может, на внутренней стенке выжжена карта и черной свастикой отмечено, где фашисты спрятали золото рейха, а? Нет? И рядом не стоял? Тогда что?»
– Фантазер, – посмеялась Рита. – Такое мелет, и ведь сам в это верит, поразительно! Хочешь,
– Браво! – сказал Кубинец. – Мура, конечно, но интересно. Только чем же тут гордиться?
– Ну как, вернешь первому дураку пленку, и не будет войны. Станешь почетным пакистанцем. Можешь не говорить. Я и сама знаю, что права; правда банальна, не интересна.
– Александр, как вам такая версия? Скажите честно, вы за войну или за мир? Спасем ни в чем не повинный пакистанский народ?
Тень, спасаясь от солнца, незаметно уползла в сторону. Саня надвинул шляпу на лицо.
«Не знаю… Я как-то всегда был далек от этой страны. Но если так получается, что кроме нас некому, то, наверное, выбора-то особо и нет…» – Он повернулся набок, положил ладошку под щеку и поерзал тазом. Теплый песок поддался, рассыпался в стороны, и Саня будто слился с землей, стал незаметным, невесомым. Мыслей больше не было, дыхание стало спокойным, ровным, и он заснул.
Проспал часов восемь и спал бы еще, но хриплый голос Кубинца, тянувшийся из глубин сонного сознания широкой лентой, которую можно потрогать, смять и даже попробовать на вкус, разбудил его.
«…я попробую, попробую, – в свойственной ему манере, с иронией и ленцой, делая паузы, чтобы подобрать особые слова, будто говорит с ребенком, вещал Кастро. – Ну, ты пойми, Маруся, какие партии, какие лидеры, о чем ты?..
– Меня вообще-то Ритой зовут.
– Тише ты, разбудишь наше тело. Бедному и так досталось. Рита, или Малерита, какая разница?.. Выборы, демократия, вся эта мишура для быдла. Нет границ, есть только зоны влияния. Они хаотичны, они меняют форму и прыгают с континента на континент, когда им вздумается. Деньги перетекают из одного кармана в другой. Никто и не догадывается, за сколько их купили сегодня и кто истинный хозяин. Говорю банальности – но, увы… Страны с их армиями, политиками, народами принадлежат горстке подонков. Правда, вчера их было еще меньше – кланы дробятся.
В конце тысячелетия появилось «РО» – радикальное объединение. Это как ООН, только наоборот. Состав был тот же. ООН – ширма, пузырь. РО обладало реальной властью: у этой шараги была куча денег. По сути, рычаги управления миром оказались в одних руках. За пять лет мы должны были покончить с терроризмом, избавиться от атомного оружия, выявить и пресечь все разработки нового. Нести демократию, свергать тоталитарные режимы – как видишь, цели самые благородные, а средства… ну что средства…
Мы замкнули на себе все денежные потоки, подмяли торговлю, любую – нефть, кофе, наркотики, все… Мы убивали руководителей наркокланов и занимали их места, мы избавились от учредителей всех крупных концернов и торговых объединений. Нам принадлежал мир. Теперь мы должны были сделать его лучше. Но, увы… РО – сожрало
Ничего, по сути, не изменилось, просто одни подонки стали на место других. Разница лишь в том, что эти новые – агрессивней, все они прошли разведшколы, их учили захватывать власть, убивать.
– А ты? – спросила Рита. – С кем ты?
Кастро усмехнулся:
– А я плевал на всех. Меня то те, то эти наймут. Все равно, что делать. Пустота. Я слишком верил в то, что делал, поэтому и ненавижу теперь «слишком» все и всех. Пятнадцать лет я горел в танках, снайперы дважды простреливали мне грудь, пока я болтался в небе на стропах парашюта. Три года в Сомали я обучал этих ушлепков убивать друг друга. Но я верил и ни на миг не усомнился в том, что так нужно моей родине. Я был таким же идеалистом, как наш дурачок… Хе-хе… Он мне даже нравится… Но иногда мне хочется его ударить… Да… Пятнадцать лет… За это время люди создают семьи, строят дома и эти, как их, деревья сажают…
– А почему тебя называют Кубинцем? Ты там родился?
– Мне было двадцать пять, когда я и еще несколько наших должны были ехать на Кубу, учиться подрывному делу. У меня началась дизентерия, и со всеми я не полетел. Самолет с ребятами взорвался в небе, кто-то спрятал в хвосте часовую бомбу – такая вот ирония судьбы. С тех пор меня стали называть Кубинцем, потом Кастро, а теперь и Фиделем… Кое-кто считает, что я неспроста тогда заболел… Но мне… как ты давно догадалась… все равно.
«Куба, – произнес Саня, потянулся спросонья, вздрогнул. – Значит, ты из наших, из бывшего соцлагеря?»
– Может, и так. А может, в семнадцать меня завербовало ЦРУ. Все может…
– И что, завербовали? – спросила Рита.
– Вижу, для тебя это важно. Но, поверь, это не имеет никакого значения. Все, что мы знаем о стране, в которой живем, – неправда. Все, что знаем о людях, – неправда. Все, во что верим, – ложь.
– Так ты что же – предатель?
– Для начала не надо путать предателя со шпионом. А во-вторых, запомни: я никого никогда не предавал, а в-третьих, мне надоел этот разговор. За последние лет десять я понял, что говорить имеет смысл только о бабах. Маруся, поговорим о бабах…
– Нет, о бабах мне неинтересно, – сказала Рита. – Саша, ты проснулся?
«А что случилось? – удивленно спросил Саня, поднимаясь с земли. – Чего это вы такие добрые?»
– Ой, да я всегда такая… Внимательней надо быть… Саша, там кофе и колбаса в сумке, помнишь, остались…
«А-а-а… – обреченно произнес он, выпрямился. – Вот оно в чем дело».
– А мне коньячку плесни, – попросил Кастро. – Нарежь тонкими дольками яблоко, присыпь кофе, я видел банку растворимого, погрей напиток в руках и медленно…
– Я спиртного не терплю, – требовательно произнесла Рита.
– А тебе никто и не предлагает, посиди пока в сторонке, журналы почитай, маникюр, педикюр…
«Давайте так, – сказал Саня. – Я ни пить, ни есть пока не буду, а потом, когда доберемся до места…»
– Так нельзя, Геркулес, – возмутился Кубинец. – Мы, мужчины, должны проявлять солидарность, поддерживать, подставлять плечо… А ты мне ногу, – так получается? Смотри, Брут, один останешься, совсем без друзей.
Саня прикрыл глаза ладонью и рассмеялся: