Музыкант
Шрифт:
Мысли о клетках напомнили о голоде. Саня нашел кафе и первым делом напился апельсинового сока. Выпил почти два литра. Потом быстро нахватался рису, уже спокойней – жареной рыбы и нехотя пожевал капустного салата. Сдачи с сотни долларов не было, поэтому рассчитался позже, когда купил себе джинсы, кроссовки, новую безрукавку и свитер.
Пленка сразу порвалась, вытянулись, задрыгали ножки, маленькое
Переоделся и сразу почувствовал себя другим человеком. Затасканную, пропотевшую, с чужого плеча одежду выбросил тут же в мусорный бак.
– А обещал вернуть, – напомнила Рита. – Трепло.
– Ты самый расточительный вегетарианец, какого мне доводилось содержать, – жаловался Кастро. – Если бы вчера мне кто-то сказал, что я буду столько тратить на какого-то левого мужика – плюнул бы тому в рожу.
Саня бродил по рынку. Рита несколько раз останавливала его, то и дело восклицая.
– Подожди! – кричала она. – А вот это платьице неплохое… Спроси у нее – это сари?.. Ой, какая накидка потрясающая!
– Крем для бритья… и станок с лезвиями купи, – говорил Кубинец. – Отличный нож! Какая сталь! Я хочу этот нож!
Саня обменял пятьсот долларов на афгани и купил Кубинцу нож и спортивные очки. Рите – серебряную цепочку, браслет и брошь с бирюзой. Он примерял на себя бусы, а когда прикладывал к ушам сережки, на него смотрели с удивлением. Весь этот хлам сейчас был не нужен, но девушка устала. Саня чувствовал, что ей трудно, ему хотелось как-то развеять ее, отвлечь. И Кастро охотно потакал ее прихотям, сам указывал на товар:
– А вон еще цацки! Геркулес, двигай туда. Давайте купим вон ту шкатулку, для сувениров в самый раз.
По заказу Кастро Саня нахлобучил на голову пятнистую шляпу и, когда смотрелся в зеркало, Рита вдруг сказала, что у него красивые глаза. Саня улыбнулся, но промолчал. Стало неловко, но не от этих слов, а от того, что Кубинец никак не прокомментировал реплику.
Темнокожие, темноволосые, облаченные в широкие штаны и светлые яйцеподобные шапочки, люди провожали взглядами светловолосого, белокожего парня в европейской одежде. Он так же чувствовал интерес женщин, укутанных в паранджи, скрывающие изгибы их тел и лица. Он ощущал, как сквозь сито вуали за ним с интересом наблюдают их мало что видевшие в этом мире глаза.
Ничего особенного рынок собой не представлял. Рынок как рынок, разве что тесноват слегка, многовато велосипедов и ишаков, да и говорят непонятно. Впрочем, он и дома к рыночным разговорам не прислушивался, а тут и подавно не хотелось. На всем лежала печать нищеты: на ржавых подоконниках, изъеденных пулями стенах и на завалившихся в некоторых домах крышах. Но Саня не стал зацикливаться – жить он здесь не собирался, и это несказанно радовало. Настроение улучшалось, и он с каждой минутой все больше любил свой дом.
Вспышка, щелчок и Саня зажмурился. Чья-то рука похлопала по плечу.
– Салют, Европа! – услышал он.
Поморгал, зрение вернулось, появилась картинка: крупным планом широкое лицо незнакомца и протянутая им пятерня.
– Берлин?!
– Американец, – сразу определил Кастро. – Пусть катится своей дорогой.
Саня пожал протянутую кисть, неуверенно кивнул.
– Нет… нет… нет… как я мог ошибиться? – лукаво щурясь, говорил незнакомец. – У вас северный профиль, и скулы… Я узнаю эти скулы… У моего племянника такие… Он живет в Норвегии, его мать оттуда. Напыщенная деревенщина… И к черту ее! Но я угадал? Угадал, да?
– Вы почти угадали, – ответил Саня по-английски и улыбнулся.
Незнакомец еще больше повеселел.
– Да ты умеешь говорить! Я вот эти «шпрехен зи…» ненавижу. Они только делают вид, что понимают друг друга. Перебрехиваются, как собаки. И что у вас в Норвегии учат правильно говорить – я одобряю. Так и передай! Хе-хе-хе… Поразительно! Американский язык, сынок! Только он развивает, даже в его звучании есть демократический посыл. Этот язык созидает культуру масс! Ты согласен, сынок?!
– Хороший язык, – согласился Саня, отвечая улыбкой на улыбку.
«Я говорю на английском? Я очень хорошо говорю на английском! – с радостью обнаружил он. – Спасибо, Кастро, это благодаря вам, – благодарил он Кубинца. – Знаете вы, знаю я – здорово! А какой еще понимаю? Японский? Китайский?..»
– «Хороший язык» – слишком скромно, сынок! Слишком скромно! – крикнул незнакомец и фамильярно потрепал молодого человека за плечо. – Ничего не бойся, сынок. Эти макаки, – он показал взглядом на торгашей и покупателей у прилавков. – Бле-бле-муле-хара-мура… хе-хе-хе… И они теперь понимают «сэр», «гудмонин» и «доллар». Ничего, дальше больше… Я Грэг! – крикнул он и вдруг изменился в лице. Судя по всему, это имя, произнесенное вслух, требовало особой мимики.
– Избавься от него, – потребовал Кастро.
– Он мне тоже не нравится, – произнесла Рита. – Задается много.
– Очень приятно, Грэг, – еще раз пожимая руку, произнес Саня. – А меня зовут…
– А тебя зовут Аре, – уверенно сказал Грэг. – Как моего племянника, да? У вас там, в Норвегии, совсем нет фантазии. Только без обид, сынок… Без обид… А это зачем? – новый знакомый подозрительно посмотрел на обшарпанную виолончель, с которой молодой человек не расставался ни на минуту.
Саня замешкался.
– Это… это…
– Я знаю, что это, сынок! – перебил новый знакомый. – Музыка отупляет. Музыка для пьяниц и слабаков. Время завоевывать мир, сражаться! Что было бы, если бы Рузвельт сочинял музыку вместо того, чтобы бомбить японцев. А? Подумай об этом, парень. Поверь, сынок, все неудачники таскают с собой разный хлам вроде этого. Я подобного не одобряю. Избавься от него. Я пожил. Я знаю… Европе конец. Вот все эти Моцарты расплавили ваши мозги… Это еще Ницше говорил… А Ницше тоже был норвежцем? Не знаешь? А может, американец? Если так, было бы неплохо…