Мужество
Шрифт:
Дверь из соседней комнаты мягко скрипнула, и сын – важный, независимый сын – чинно вошел в комнату. Он был полон важности и скрытого любопытства, потому что голоса взрослых были чересчур громки и позы необычны. Он вошел, остановился и огляделся. Все смолкли.
– Папа, – сказал сын, хорошо почувствовав значительность своего появления, – заело винт.
Он держал в руках самодельный самолет. Он поднял его и нажал пальцем на пропеллер, который действительно не хотел крутиться.
«Папа», – сказал он… и Сергей отступил в смущении.
Сема взял самолет, осмотрел его:
– Сейчас
– Рано или поздно поговорить было необходимо. Так давай поговорим как люди. Садись.
Он ждал, пока она обдумывала свои слова. Но она только спросила:
– Что тебе нужно? Для чего ты пришел?
Тогда, под ее спокойным взглядом, он со слезами выложил все, что его терзало эти годы, – свое одиночество, томление, свою неожиданную любовь к неожиданному сыну.
– Я тебя понимаю, – сказала Тоня. – Я рада за тебя. Теперь я верю, что ты станешь человеком. Если бы ты не пришел, я бы тебя презирала.
Они помолчали.
– А теперь слушай… Наши чувства – чепуха. Важно воспитать его настоящим человеком. Он должен жить спокойно, ясно, счастливо. Я ненавижу всякую путаницу, всякую неясность. Я выстрадала много, но его я буду оберегать всеми силами, его жизнь должна быть ясной. И разбивать семью – его семью – я никому не позволю!
Теперь он понимал. И он видел, что она много выстрадала. Может быть, потому и казалась она такой большой и сильной.
– Я знаю, Тоня… я страшно виноват перед тобой… я себе представляю…
– Ты ничего не представляешь, Сергей. Ты не знаешь, как я тебя любила, и не знаешь, как я уничтожила тебя в своем сердце. Ты ничего не знаешь и не поймешь…
– Тоня… ты так говоришь…
– Я знаю тебе цену, Сергей. Разве я не любила тебя сильнее жизни?
– Я не понимал тогда, Тоня… Но сейчас…
Он хотел взять ее руку. Она засмеялась:
– Брось, пожалуйста. Если я говорю об этом так легко, то потому, что та любовь умерла очень давно. И я могу вспоминать ее без боли. Я рада, Сергей, что все случилось именно так. С тобой я никогда не была бы так счастлива.
– Ты очень любишь Сему? – покорно, но с некоторым недоверием спросил он.
– Да, – серьезно ответила Тоня и сама взяла Сергея за руку материнским, утешающим движением. – Постарайся понять, Сережа, это тебе пригодится в жизни. Да, я люблю Сему. Он мне гораздо больше, чем муж. Я знаю, что ты сейчас думаешь. Ты думаешь, что ты высокий, красивый, что тебя любят женщины, а Сема мал ростом, некрасив и много в нем смешного. Да? И ты не веришь, что Сему можно предпочесть тебе?
Сергей слабо возражал – он действительно думал так еще вчера, еще сегодня… и даже сейчас…
– Быть красивым мужчиной – не большая заслуга, – презрительно сказала Тоня, – красивых мужчин много. Их всегда можно найти – не одного, так другого… А вот найти товарища всей жизни… найти в мужчине большого друга… такого, которому все скажешь, все доверишь… который хорошее в тебе поймет и плохое поймет…
Она не докончила, обрезала мысль.
– Я не знаю, чем ты еще станешь,
Она дала ему справиться с волнением и позвала Сему.
– Сергей все понял и со всем согласен, – ласково касаясь плеча Сергея, сказала она. – Он сейчас уходит.
У Сергея хватило сил попросить:
– Можно мне взглянуть на него?
Тоня ввела мальчика. Сергей погладил его голову, провел пальцами по крутой линии черепа. Стриженые волосики щекотнули его ладонь. Володя неодобрительно ежился и тянулся обратно, к игрушкам. Впрочем, ему было интересно, потому что взрослые вели себя не так, как обычно, и смотрели на него особенно внимательно. Но тем более можно было не стесняться с ними. Он вырвался и убежал.
– Прощайте, – сказал Сергей и надел фуражку.
7
Андрей Круглов сам не мог определить причины беспокойства и нерешительности, сковавших его волю в те дни, когда отношения с Клавой могли и должны были определиться.
Прощаясь с провожающими, среди которых не было Клавы, он не мог перебороть недовольства самим собой. Пароход плавно отчалил от родного берега. Круглов ушел в каюту, заперся и лег на койку. Он был недоволен, он сердился на себя за то, что уезжает. Конечно, надо было остаться, жениться на Клаве, провести отпуск вместе с нею. Что она думает о нем сейчас? И что он станет делать в Ростове? У него не было там никого, кроме довольно сварливой тетки, которую он не любил, и товарищей, которые, наверное, разъехались кто куда. Новый город стал роднее Ростова. Там – воспоминания, а здесь – плоды собственных усилий, друзья, единственная девушка, привлекающая его внимание… Зачем же он едет?
Заходящее солнце и речной ветер проникали в щели деревянной шторы. Шумела вода, взбиваемая колесами. На палубе топотали и болтали дети.
Андрей заснул. Тревога не отступала и во сне. Сон был крепок и недолог, это было забытье, в котором терялось ощущение сегодняшнего дня, но зато из-под спуда случайных переживаний и впечатлений выступало неосознанное, но еще усиленное сном беспокойство. Оно становилось вещественным, принимало очертания человеческого тела, руки, поправляющей рыжеватые волосы, красиво разрезанных глаз, блестящих из-под полуопущенных век… Дина!
Он разом проснулся. Солнце уже зашло. Дети затихли. Дыхание реки заполнило каюту вечерней сыростью.
Дина… Значит, еще не решено? Не изжито? Значит, он носил ее где-то внутри, спрятанную от сознания. Это она тревожила его сны. И сейчас он едет, чтобы увидеть ее наяву. Задача еще не решена. А без этого решения нельзя подойти к Клаве. Надо освободиться до конца. «Будем смотреть истине в глаза. Ты еще не знаешь, сможешь ли ты взглянуть на Дину равнодушными глазами. Поедем. Проверим. Разберемся в себе самом». Беспокойство рассосалось. Ясность положения дала внутреннее освобождение. И отпуск показался тем небходимым для каждого человека временем, когда можно взвесить, понять, направить самого себя.