Муза и генерал
Шрифт:
Не по принуждению, не из желания отвести ревнивицу от влюбленной пары, исключительно добровольно мы сопровождали Титову в ее преследовании. В нас проснулся охотничий азарт, я чувствовала себя борзой, гнавшей зайца. Самые низменные чувства, замешанные на безграничном женском любопытстве, двигали нас, озябших, по спящему гарнизону.
Особист, словно чуя погоню, петлял, заметая следы, а мы перебирали всех женщин, обитавших на пути следования. Не снимая окуляров с глаз, Света пророчила всем подозреваемым скорый, но мучительный конец. Потом, когда дома кончились и мы выскочили на небольшую сопку, спуск с которой
– Лежать!
– приказала Титова.
Мы бухнулись там, где стояли. Под моими ногами, а теперь и подо всем телом оказалась грязная лужа. Но и холодная жижа, безжалостно забиравшаяся под одежду, не охладила наш пыл; по-пластунски, царапая животы и руки о мелкие камни, мы подползли к краю сопки. Внизу раскинулся ангар торпедопогрузочной базы.
Титов постоял у входа, дверь распахнулась, и больше мы его не видели. От скудности видеоряда мы сникли, бесцельность погони стала очевидной.
– Ну, и кто ему звонил?
– спросила я, делая бесполезные попытки хоть как-то отодрать прилипшие комья грязи.
– Видимо, мужик, - тихо выдавила Титова, откровенно расстроенная. Оно и понятно: все-таки заманчиво найти свою соринку в чужом глазу.
Человеку свойственно подозревать других в пороках, присущих самому. Вор уверен, что все воруют, лжец - что все лгут, гулены - что все гуляют. Не потому ли самые ярые ревнивцы обычно большие бабники?
– Уши мыть надо, - буркнула Наташа, спускаясь с сопки.
По узкой тропинке, едва нащупывая крутизну, я следовала за ней. Дверь ангара распахнулась, свет, выбившийся из помещения, осветил рыжего парня. Придерживая дверь, он щелкнул зажигалкой, закурил. Из темноты, нависшей над ангаром, его рыжая голова казалась золотым сияющим слитком. Вряд ли он видел нас, выйдя на воздух после яркого света, но шорох мелких камней, градом катившихся вниз под ногами, привлекли его внимание. Он повернул голову в нашу сторону. Мы замерли. Парень прислушался к тишине, сделал несколько затяжек и растворился в ангаре - элементарно, как выключил свет.
Презрев медлительность и осторожность, наша троица кубарем скатилась к подножию сопки, выбежала на дорогу и долго, пока не показались дома, бежала по ней. Крупная Титова, не такая шустрая, гулко топала сзади. Мы забежали в подъезд, даже не пожелав ей спокойной ночи. Не очень-то приятно ощущать себя простаком, которого достаточно поманить пальчиком - и он уже рвет на край света.
Когда гарнизон еще только готовился к подъему, нас разбудил телефонный звонок. Сонная, Наташа протянула мне трубку.
– Тебя.
– Cиницына, собирайся, вертолет через час!
– Генералу не терпелось покинуть ненавистный гарнизон.
Я распахнула шторы: утро выдалось светлым. Противный снег, поливавший гарнизон весь предыдущий день, сошел с небес на землю, освободившиеся небеса сияли как новенькие. От этого на душе было еще противней. Откровения минувшей ночи, которая казалась скорее сном, чем явью, что-то нарушили в фундаменте мироздания. Все-таки я знаю Бориса давно - при мне он впервые завязал галстук, при мне густо краснел
Он был из того времени, когда мы, глупые недопески, горячо и радостно верили в правоту сущего. И вот теперь я должна свыкнуться с данностью, что один из нас, Борька, который был как брат, способен на такую грязь. Представление о порядочности, вынесенное из детства, подсказывало, что мужчина должен вести себя как-то иначе. О своих же низменных порывах лучше не вспоминать. Сдался нам этот Титов! Даже если он и изменяет Светке, это их внутренние проблемы. Мы-то с Наталией здесь при чем?
Невзирая на все прегрешения, ясное утро снисходительно отпускает меня из гарнизона на все четыре стороны. В той стороне, где Лелик, мое сердце. Вчера днем, оставленная Наташей по зову сирены, я позвонила на коммутатор. Телефонистка - а это была Бибигонша, козырявшая бюстгальтером, - соединила меня с "Сегментом". Таков позывной у коммутатора, обслуживающего летный гарнизон.
– "Сегмент два семь", - сказала трубка.
– Дежур, - попросила я, - соедини меня с кабинетом Власова.
Я услышала в трубке сигнал вызова - не потому, что телефонистка так запросто вызывает по любой просьбе названного абонента, тем более командира полка. Просто за годы службы в связи я выучила пароль корпоративной солидарности, "Дежур", побуждающий самую вредную телефонистку воткнуть шнуропару в нужное гнездо коммутатора.
– Власов слушает, - раздался низкий, с хрипотцой, словно простуженный, голос Лелика.
Я узнаю его голос из всех голосов, но сейчас я не слышу самую любимую интонацию, когда он говорит смешно и грустно одновременно.
– Здравствуй, Лелик, - говорю я.
– Здравствуй, Вака, - говорит Лелик. И это почти тепло.
– Как ты там?
– говорю я.
– Нормально. У меня совещание, - говорит Лелик.
– Лелик, выгони всех, я тебе скажу что-то добренькое, - на манер сказочника говорю я.
– До свидания.
От черствости его голоса меня пробирает мороз, я понимаю, что он сказал все и больше слов не будет.
Я бросаю трубку. Какой гад этот Лелик, при чем тут совещание, когда звоню я? Почему-то у меня всегда есть на него время, а у него - только свободное от службы. Для женщины весь мир - мужчина. Для мужчины весь мир женщина плюс многие составляющие, работа и футбол не исключаются, даже если он - Данте, а она - Беатриче. Слабое утешение, что все мужчины таковы. Но ведь Лелик не все. Лелик - это Лелик.
Я беспрерывно курила и беспрерывно жаждала мести. "Отомсти хоть малым", - говорил Заратустра. Я готова мстить большим, всем, что имею. С каждой зажженной сигаретой пополнялся арсенал моего мщения: от циничного соблазнения самого высокого генералитета до банального удушения Лелика своими руками. Раз десять я мысленно прощалась с ним, и здесь тоже были варианты: то я шла под венец с его лучшим другом, то просто отбывала в неизвестном направлении. При любом раскладе Лелик умолял меня возвратиться и мучился до конца дней своих. При любом раскладе я была холодна и непреклонна и рук, схвативших лучшего друга или его шею, не разжимала. Возможно, я бы умерла от передозировки никотина или лопнула от злости, но тут зазвонил телефон. Я сняла трубку.