Муза и генерал

Синицына Варвара

– Дорогая, еще два запоя, и я буду полковником, - говорил адъютант своей подруге, поправляющей бант на его загипсованной руке.

Страдая от позора, Бибигон запретил магазину продавать Еве спиртное. Потом Бибигон запретил привозить Еве спиртное. Потом Бибигон запретил пить при Еве спиртное и гнать самогон в ее присутствии. С приходом Евы на узел связи Бибигон наложил вето и на технический спирт, выдаваемый для протирки аппаратуры, что резко понизило технические характеристики связи.

Продемонстрировав поразительный нюх на спиртосодержащие напитки, свойственный носителям аналогичной болезни, Ева нашла единственную брешь в крепко

задраенном от алкогольных паров гарнизоне. Брешь, бившая медицинским спиртом, за хранение которого отвечала фельдшер Чукина, находилась в бараке, именуемом медсанчастью. Вопреки опасениям адмиральше не пришлось жалобить Люсю рассказом о престарелой бабушке. Движимая желанием выговориться, которое зачастую и приводит к случайным связям, та сама предложила Бибигонше опрокинуть стопку. Адъютант, ожидавший звездопада, залег где-то в близлежащих кустах. Сразу после первой активистке общества трезвости Чукиной значительно полегчало, и она рассказала все, что у нее было с Гужовым.

"Так вот какое ты, опьянение!" - пронеслось в Люсином мозгу, и она поняла, что запретный плод, которым ее пугала строгая мама, тропически сладок.

В восторге от своей раскованности, она наполнила вторую рюмку и рассказала Бибигонше все, чего у нее с Гужовым не было. В Люсиной интерпретации наговоры на саму себя звучали крайне убедительно, на грани порно. Ни одна кумушка нашего гарнизона, бдящая у окна с биноклем, не достигла в своих выдумках подобной вершины нравственного падения Люси Чукиной.

Так Бибигонша и Люся стали закадычными подругами, их встречи, по обоюдоострому желанию проходившие в процедурном кабинете медсанчасти, были наполнены: для одной - медицинским спиртом, для другой - феерическим всплеском фантазий.

Адмирал просек источник живительной влаги без труда. В крайнем негодовании он угрожал выселить источник разврата - Чукину - из гарнизона в двадцать четыре часа.

– Мне все известно!
– топая ногами, плевался Бибигон.
– Вы - падшая женщина.

Оказывается, адъютант, отлеживаясь в кустах, не только мечтал о кресле комдива, но и записывал в блокнот под Люсину диктовку. Обмороком она вымолила прощение, но должок остался. Не далее как вчера в медсанчасть заявился адмирал и потребовал расплаты. Назначенная за молчание цена была смехотворно мала: только всего и требовалось, что написать записку о беременной дочери и пустить ее по рядам к кандидату - даже подпись не была обязательной.

– Почему ты согласилась?
– продолжала я допрос с пристрастием.

– Бибигон сказал, что все расскажет Борису, - душераздирающе всхлипывая, умывалась слезами Люся.

– Дубовая твоя голова, Борис и так в курсе всех твоих тайн, замахнулась Киселева, примериваясь к Люськиному лбу.

– Не трогай ее!
– Я закрыла Чукину своим телом.

Я знаю Люську со второго класса, смешную и голенастую, с жидким хвостиком, на котором регулярно вис какой-нибудь двоечник. Помню, как она плакала из-за двойки по пению. Как нас поймал с яблоками за пазухой строгий дядька в саду и грозился отобрать у Люськи обезьянку Читу, набитую ватой. Как мы ради спасения Читы высыпали дядьке все наши яблоки и копейки. И я поняла, что могу ударить Люську, но никогда не позволю это сделать другим.

Теперь я осознаю, что именно мы с Наташкой своим немилосердным поведением склонили чашу весов Люськиного сердца в пользу Гужова. Просто он первый вышел в коридор, первый увидел доведенную

до отчаяния Люську и первый, бесцеремонно оттолкнув нас, прижал ее к своей груди. И по тому, как мачо гарнизонного значения бережно обнимает ее за хрупкие плечи, как прижимает маленькие ладони к своему лицу, по тому, с какой ненавистью он смотрит на меня и Наташку, я поняла: в моей защите Люська больше не нуждается.

Не знаю, насторожила ли Бориса тишина, мгновенно образовавшаяся в коридоре, но он распахнул дверь. Распахнул именно в ту минуту, когда Гужов прикоснулся своими губами к Люсиным губам. Борька словно споткнулся и еще долго стоял и смотрел на них. И мы все замерли в образовавшейся пустоте.

Не выпуская страдалицу из своих рук, Гужов нарушил молчание.

– Борис, мы с Люсей...

Что там будет у него с Люсей, мы так и услышали. Борис вопреки логике бросился не к жене и даже не к сопернику, а спросил у Наташки:

– Киселева, когда была эта криптограмма?

Не уразумев сути неуместного при изменившихся обстоятельствах вопроса, Наташка вымолвила:

– Вчера...

Борис в чем был - а был он в одном трико - выскочил из квартиры. Заблудшая Люся бросилась за ним, пришлось и нам с Наташкой подтянуться. Странная процессия бежала по гарнизону: впереди - по пояс голый Борис, за ним - рыдающая во весь голос Люся, мы с Наташкой плелись в конце, замыкал цепочку в темпе спортивной ходьбы Гужов.

Черт бы побрал этого спортсмена Чукина! Не знаю, делает ли он регулярно зарядку, но определенно шел на рекорд. Не пасмурная ли погода виной открывшемуся дыханию?

– Он хоть сам знает, куда бежит?
– поправляя на ходу сваливающиеся тапки, выдохнула Киселева.

Я тоже была одета для гостей, а не для стометровки. Ноги, наспех обутые в шлепки, промокли до колен. На этих шлепках мы и упустили секунды. Люся, оглашая окрестности воем, мчалась в двойке лидеров вопреки всем школьным показателям. Представляю, как бы обрадовался наш физрук, что его уроки не пропали даром. Извивающейся лентой мы петляли меж домов в свете мерцающих от снежной пыли фонарей, срезали углы по дворам и лужам, один раз, вслед за Борисом и Люсей, даже взяли забор. Забор ни в какую не хотел даваться моим заледеневшим конечностям, и сколько Наташка ни тянула меня за руку, нога так и не взяла нужную высоту.

– Все, - сказала я, - бег с препятствиями - это не мой вид спорта. Слезай, лучше покурим.

– Конечно, лучше, - тяжело переводя дыхание, согласилась Наташка. Она присела на забор и свесила ноги.

Я протянула ей сигарету. Могу выскочить на улицу в чем мать родила, но никогда без сигарет. Привычка такая.

– По-моему, мы лишние на этом празднике жизни, - подвела я теоретическую базу под обнаруженную неспособность брать барьер.
– Мы-то зачем бежим?

– Все бегут, и мы бежим, - согласилась Наташа с абсурдностью коллективного порыва.

– Теперь придется бежать обратно, - напомнила я.

Подошедший Гужов, размеренно обойдя забор по периметру, скрылся в темноте.

– Это у них любовный треугольник. Пусть и соображают на троих, кивнула я в его сторону.

Мы были рады за себя, впереди стакан горячего чая и теплая постелька. Наташа прощально оглянулась в сторону убегающих.

– Борис взял курс на пирс.
– Она видела то, что скрывал от меня забор.

Я одолела прежде не поддающийся забор на одном дыхании, а ведь оно было отравлено никотином!