Мусоргский
Шрифт:
На лице его были растерянность и отчаяние:
– Мне негде жить. Без угла остался.
– Как же так? – произнесла она с удивлением. – Ведь у вас была приличная комната!
– Была – и нет.
Тон этот, раздраженный, даже вызывающий, был так несвойствен Мусоргскому; что она смутилась. Посмотрев на него внимательнее, Дарья Михайловна миролюбиво заметила:
– Что поделаешь, Модест Петрович! Большим достатком хвастать не могу, но прийти вам на помощь рада. Оставайтесь
Мусоргский отнесся к этому безразлично. Скорбь его была так велика, что даже внимание Леоновой не помогло.
– Я ждала вас, собственно, позже. Помните, какой у нас с вами сегодня день? Мадемуазель Соханская поет в домашнем концерте. Отец ее генерал. Если все пройдет хорошо, к нам потянутся девушки этого круга. Ничего, Модест Петрович: в грязь лицом не ударим!
Мусоргский сидел опустив голову и думал о своем, нелегком. Когда Дарья Михайловна предложила ему поесть, он отказался.
– Да не печальтесь, все устроится! Ну, малость у меня поживете, а там найдем для вас что-нибудь. С вашим легким нравом и так приуныть – даже не похоже на вас.
Мрачность Мусоргского беспокоила Леонову: сегодня он был ей особенно нужен: надо было аккомпанировать мадемуазель Соханской, которая в первый раз показывалась в большом обществе.
Мусоргский не двигался; он словно осел в кресле, у него не было сил подняться. Нависшая над ним тяжесть угнетала сознание, мучила, и он не в силах был от нее освободиться.
– Может, рюмочку коньяку хотите? – прибегла к последнему средству Леонова.
Мусоргский поднял на нее тяжелый недоумевающий взгляд и мрачно ответил:
– Давайте, что ж.
Выпив, он поморщился неприятно и отвернулся. Когда Леонова предложила ему закусить, он только покачал головой.
– Моденька, милый, там у генерала будет много вина. Так уж вы, пожалуйста, после того, как наша барышня выступит, а до этого не берите.
Опять он посмотрел удивленно, но ничего не ответил.
Странное состояние раздвоенности испытывал Мусоргский. Точно впервые за долгое время он увидел себя со стороны: зачем-то едет к генералу, какая-то у него забота о генеральской дочке, какие-то отношения с этой деловой женщиной… Да что же это такое? Неужели он в самом деле до этого дошел – он, автор «Бориса», «Хованщины», «Сорочинской», «Детской»! Почему этот путь лишений, унижений, нужды? Кто повинен – он? Разве обиды, которые ему причиняли, раны, которые ему наносили, он сам себе наносил? Разве кто-нибудь догадывается, как жестоко он страдает?
Леонова хлопотала, выходила из столовой, давала распоряжения прислуге. Войдя, она посматривала с беспокойством на сидящего в кресле Мусоргского.
– Модест Петрович, я скажу, чтоб вам визитку
Мусоргский нехотя встал, через силу скинул визитку, в которой вот уже сколько времени появлялся везде.
Когда горничная появилась в столовой с его визиткой, Мусоргский даже не протянул за нею руку.
– Пожалуйте, Модест Петрович, – сказала она. – Совсем как новенькая стала.
Что-то вроде грустной улыбки мелькнуло на его лице.
У генерала, когда Дарья Михайловна доставила его туда, Мусоргский держался с обычным своим достоинством и даже не без светскости. Народу в комнатах было много. Подходили дамы и говорили ему любезности. В ответ он вежливо кланялся.
Соханская, в белом платье, шепнула ему:
– Модест Петрович, дорогой, поддержите меня, я очень волнуюсь!
И опять Мусоргский поклонился, обещав ей свою поддержку.
Сев за рояль, он по старой привычке приподнял в воздухе руки и не без изящества опустил их на клавиши.
Аккомпанировал Мусоргский блестяще, как всегда. Ученица имела шумный успех у гостей. Леонова стояла улыбающаяся, довольная и старалась всех пленить своей добротой и артистичностью.
Когда начался концерт, Леонова первые минуты волновалась за ученицу и за Мусоргского, но все прошло хорошо, и он за роялем был такой же, как всегда. У Дарьи Михайловны отлегло от сердца: весь день она провела в волнении, главным образом, из-за него. Нет, Модест Петрович такой же; даже что-то вроде неподвижной улыбки на лице. Ну, авось обойдется.
У нее были другие заботы: надо было завязать побольше полезных знакомств, очаровать побольше матерей, внушить им зависть к Соханским. Из гостиной она перешла в столовую, там побыла недолго и, разговаривая с супругой действительного тайного советника, вместе с нею прошла в кабинет. Все шло как нельзя лучше.
Вдруг вбежала растерянная хозяйка дома:
– Господину Мусоргскому худо!
Леонова смущенно сказала тайной советнице:
– Ах, извините, пожалуйста! – и кинулась в гостиную.
Мусоргский, видно, упал, когда ему стало плохо. С пола его перенесли на диван. Дарья Михайловна, перепуганная, подошла, все расступились перед нею.
Мусоргский лежал с закрытыми глазами; приоткрыв их, он виновато посмотрел на нее.
– Нет, ничего, теперь уже лучше… – пробормотал он с трудом. – Это пройдет, ничего…
Сзади послышался зычный, но благосклонный голос генерала:
– Да лежите, лежите!.. Бывает всякое, с кем не случается!
Мусоргский попробовал спустить ноги с дивана, но не смог. Он полежал некоторое время с закрытыми глазами, потом вздохнул и произнес словно про себя: