Мушкетёр Её Высочества
Шрифт:
сбылись желания в моей судьбе,
с тех пор я счастлив, как вы родились».
Он поднялся и из томика стихов Франческо Петрарки вытащил её рисованный портрет. Но он, почему-то, уже не возбуждал в нем тех чувств, которые он чувствовал раньше до того, как познакомился с Елизавет. Да, прошло много лет, он знал многих женщин, но помнил только её.
И вот теперь этому пришёл конец. Жан-Анри чувствовал, что он как будто изменил ей, но радостные вспоминания о Елизавет начисто сносили эти
В дверь постучали, и она приоткрылась. В щели показалась остриженная кружком голова и спросила:
— Барин, одеваться будете?
— Уже, Еремей, — махнул рукой Жан-Анри, — оседлай мне вороного.
— Слушаюсь, барин, – поклонился Еремей и спросил: — Кушать подавать.
— Нет, — отмахнулся Жан-Анри, — пусть Акулина попить принесёт.
Еремей вышел и пока Жан-Анри надевал перчатки, в дверь снова постучали. Он открыл и увидел сияющую Акулину с кружкой сбитня, к которому Жан-Анри пристрастился в России. Он принял кружку и медленно выпил.
— Как ты? – спросил Жан-Анри, отдавая кружку и посматривая на округлый живот Акулины. Она зашлась румянцем и ответила, счастливо улыбаясь:
— Спасибо, барин, ножками сучит.
Акулина и Еремей служили у Жан-Анри с самого его появления в России. А потом поженились, чему Жан-Анри был рад, так как слуг своих менять не любил, как и привычные перчатки. Поэтому достроил в своём огромном доме ещё один флигель, где их и поселил.
Жан-Анри вышел. Был ясный день, но свежий ветер дул из Невы и приятно бодрил. Жан-Анри принял у Еремея заждавшегося коня и вскочил в седло. Конь коротко храпнул и затанцевал. Еремей украдкой перекрестил уезжающего барина.
Жан-Анри поскакал к Мойке, мимо гостиного и мытного двора, перебрался через деревянный мост, где возле будки его поприветствовал семёновский сержант, и выскочил на перспективу, шелестевшую по бокам стройными рядами берёзок. Копыта коня бодро выстукивали по камню красивое стаккато, и Жан-Анри полностью отдался движению и полёту. Впереди показался мост через Фонтанную речку и Семёновская слобода на том берегу. Конь, переходя в шаг, бодро застучал по деревянному помосту.
На посту у моста стояли преображенцы при шпагах, фузеи стояли прислонённые к шалашу. Чуть левее плотники строили караульный дом. Жан-Анри спешился и подошёл к улыбающемуся сержанту Васильеву Ивану.
— Здоров Иван Андреевич, — сказал он, прижимая Жан-Анри к груди: — Что же ты к нам не заходишь?
— Заходи к семёновцам, — сказал Жан-Анри, — я сегодня к ним. Держи алтын за проезд.
Сержант принял монету и поднял шлагбаум. Жан-Анри сошёл с моста и вскочил на коня. До казармы было рукой подать. «Казармой» Жан-Анри называл длинный, в пять срубов, дом, выстроенный за его деньги для ротных чинов Семёновского полка по просьбе генерал-фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына. Жан-Анри подъехал к дому, соскочил с коня
— Здорово! Ты что делаешь? — засмеялся Жан-Анри.
— Приветствую, Иван Андреич, — обнял его Кирила, — вот, сочиняю ответ родителю.
— Я смотрю, ты больше с гусями воюешь, — улыбнулся Жан-Анри, забирая у него ножик и перо, — оселок есть?
— Будет, — радостно воскликнул Кирила и полез на полку. Жан поточил ножик, и спросил: — Как вы тут?
— Пертурбации у нас, — доложил Кирила, — которые из полка в кавалергардию хотят бежать.
— Это кто же? – спросил, Жан-Анри.
— Да Тимофей, — вздохнул поручик. С подпоручиком Тимофеем Коробовым они жили вдвоём в доме.
— А где он?
— На неделю дежурит у Красного кабачка, — улыбнулся Касков.
— А ты, — улыбнулся Жан-Анри, стругая перо, — тоже в кавалергардию?
— А мне не сподручно, — горько ответил Кирила, — ростом не вышел, два аршина семь вершков.
— Не горюй, — ответил Жан-Анри, подавая перо поручику, — журавль, он жирнее, да далеко.
— И то, правда, — согласился Кирила и спросил: — Ты почто?
Жан-Анри помялся и доложил:
— Зазноба у меня, — помолчал и добавил, — в Зимнем доме служит.
— Ну, так и что? – удивился Кирила.
— Как её найти, — развёл руками Жан-Анри.
— Ты же вхож был, при Петре, — удивился поручик.
— Так то при Петре, — взгрустнул Жан-Анри. Да, с Петром Первым они вроде бы были друзья, но Пётр не особо любил пускать чужих людей в свою семью. Они были друзья по работе, а таких друзей у Петра Первого было пруд пруди.
— А как её кличут, — спросил поручик, отодвигая бумагу и перья и выставляя на стол бутылку вина.
— Елизавета, — сказал Жан-Анри, вспоминая её утром в лёгком платьице, развевающемся на ветру.
— Царёва дочка, — деловито спросил Кирила, наливая вино в кружки.
— Царёву дочку я знаю, — махнул головой Жан-Анри, он видел дочь Петра, правда давно, на его похоронах, — мала она ещё, говорю же – служит она там.
— Спроси кого-нибудь, — подсказал Кирила, подавая кружку Жан-Анри.
— Я тебя и спрашиваю, — ответил тот, принимая кружку.
Выпили, Кирила отщипнул от краюхи кусочек хлеба и пожевал.
— Я такой не знаю.
— Вы же возле Зимнего на карауле стоите, — настаивал Жан-Анри.
— Ну и что, что стоим? – двинул широкими плечами Кирила: — Мы же имени не спрашиваем. А какая она в лицо?
— Красивая, — только и сказал Жан-Анри, пытаясь вспомнить её лицо.
— Все они красивые, пока молодые, — философски заметил поручик.
— Нос чуть-чуть курносый, — вспомнил Жан-Анри.
— Да-а-а! Примета, — ехидно улыбнулся Кирила.
— Ты так и не поможешь? – сник Жан-Анри.
— Отчего же «не поможешь» – помогу, — сказал поручик, наливая по второй, — ты вот что, завтра со мной в караул пойдёшь.