Мурманский сундук.Том 2
Шрифт:
— Зачем? — лицо Стыся было спокойным, даже глуповатым. Толстые щёки краснели, словно августовские яблоки.
— И ты говоришь зачем? Кто в этом заинтересован больше всех, как не ты. Прижмём их, расколются и скажут, где икона, которую вы ищете. Приказывай, шеф! Я возьму всех за милую душу, даже пискнуть не успеют.
Стысь знал, почему Зашитый так жаждет взять художника, а вместе с ним найти икону. За её обладание Полом была обещана награда — десять тысяч долларов, а потом увеличена ни много. ни мало в два раза.
Он
— Доставь мне сюда Фотографа, — после недолгого молчания сказал он.
— Как изволишь, шеф, — обидевшись на Стыся, но не выразив этого явно, ответил Зашитый и достал из кармана рацию. Нажал кнопку, в трубке пискнуло, раздались потрескивания, потом прозвучал грубый голос:
— Ноль семь на связи.
— Это ты, ноль семь? — переспросил Зашитый, отстранив трубку от уха — голос больно отдавался в ушах.
— Я, я.
— Что за ноль семь? — спросил Стысь, вскидывая глаза на Зашитого.
— Это позывные Волдыря. Его у нас ноль семь прозвали.
— В честь Джеймса Бонда? Только у того ещё ноль был…
— Этого шпиона что ли? — скривив губы, переспросил Зашитый. — Ну прямо. Много чести. Волдырь завсегда сухарь употребляет, за раз семьсот грамм единым махом осушает, вот и прозвали.
— Кто же это сухарь пьёт? Его грызть надо.
Зашитый не ответил. В трубке раздались отборные ругательства:
— Алло, алло, кто там вклинился, чёрт твоя бабушка, — орал 07. Несколько секунд стоял такой треск, что Зашитый сморщился и отстранил трубку от уха. Сам думал: «Вот этот швейцар, вроде говорит по-русски, а ни бум-бум в языке. Не знает, что сухарём зовут сухое вино. Пьёт мадеру и херес, а что такое сухарь не знает».
— Волдырь, это ты? — спросил Зашитый, когда треск прекратился..
— Да я, в печёнку курицу. Это ты, Зашитый?
— Я. Чего орёшь? Ты где, в деревне?
— В деревне. У Фотографа.
— А этих нет?
— Этих? — Несколько секунд Волдырь размышлял, потом, сообразив, обрадованно, что понял, закричал: — Нету. Их след простыл. Мы гараж взломали, там один «Запорожец» гнилой стоит. Второй машины нет. Они на ней уехали.
— В доме были?
— Были. Пусто.
— Что думаешь делать?
— Машину сожгли. Дом поджигать?
— Чего поджигать? Вы что — очумели!? — взревел Стысь, вскакивая и выхватывая рацию у Зашитого: — Эй ты, чёрт лохматый, — закричал он, — никаких поджогов, понял? — Стысь хорошо знал Волдыря, знал, что тот косит под богемного художника, поэтому назвал его лохматым.
Волдырь оторопел от чужого грозного голоса и молчал. А Стысь кричал, крепко зажав трубку:
— Никакой самодеятельности! Всё оставить, как есть. Привезите мне Фотографа, ублюдки! Без моей команды ничего не делать. Понял?
— Понял, начальник, —
Стысь сунул рацию Зашитому.
— Самодеятельность развели. Тебе ж сказано — всё тихо, дед ещё не уехал. Понял? Дед всем здесь командует. Понял? У него деньги и всё. Понял?
— Как не понять. — Зашитый отвернулся и сморщил лицо в гримасе, как от зубной боли.
Стысь сел на стул и уже спокойно сказал:
— Что за людей ты нанял. Платим хорошие деньги, но и спрашиваем, как положено.
— А ты хотел херувимов нанять? — недовольно проворчал Зашитый.
— Как ты разговариваешь! — взвинтился Стысь. — Кто здесь командует?
— Ты, шеф.
— Вот именно, я. Одни зуботычины от Пола получаю за вас…
Он не договорил и повернул голову в сторону дома. Зашитый проследил за его взглядом. К ступенькам парадного подъезда особняка подходила молодая женщина в белой тенниске, в серо-коричневых шортах, с ракеткой в руке. Она чуть прихрамывала. За ней ковылял Петруха с белой кожаной сумкой, в которой были принадлежности для игры в теннис. Она обратила внимание на Стыся с собеседником, посмотрела на небо, с затекающей на горизонт лиловой облачностью и хотела войти в дом, но услышала громкий голос Алекса:
— Ольга!
Женщина остановилась. Стысь, чуть не опрокинув стул, на котором сидел, сорвался с места и трусцой, насколько позволял ему вес, засеменил к парадным дверям.
Они о чём-то поговорили с минуту. Рядом стоял Петруха, раздирая большой рот в немой улыбке.
Стысь вернулся, проводил женщину тёплым взглядом и затаённо вздохнул. Этот незаметный вздох, движение кадыка — Стысь проглотил слюну — не мог не заметить наблюдательный Зашитый.
— Твоя мамзель? — панибратски спросил он.
— Мамзель? — задумчиво переспросил Стысь. Он ещё не отошёл от своих мыслей. — А-а. Как ты о женщине выражаешься, кухаркин сын! — А потом грустно заметил: — Могла быть…
— Эта мисс из богатой семьи и к тому же другого невеста, — пропел Зашитый слова известной в его кругах старой песни. — Приходится сеанс ловить?
А Стысь в это время уже думал о другом. Общаясь с воровским отребьем, он стал замечать, что перенимает их привычки, ухватки, обороты речи, грубость, с которой они общаются между собой и окружающими. Сначала это ему нравилось: жить в России и осваивать её натуру. Но потом он понял, что Зашитый это не Россия, которую он хотя и не считал своей родиной, но относился к ней, как к чему-то близкому, откуда вышли его предки и где он сам постигал азы журналистского дела. Со временем это грубое выпячивание в речи ему стало надоедать, и он стал охлаждать Зашитого, с которым больше всего общался, чтобы он выражался на русском языке, хотя сам любил иногда хвастануть ярким словом или фразой в обществе, в котором хотел показать себя этаким леваком в вопросах жизни.