Мудрец
Шрифт:
— Лесной житель, говоришь? Так ты себя называешь? — орал старик. — Не заметил, что следы зверей уходят на север? Не заметил, с какой стороны деревьев растет мох?
— Откуда мне знать, что ты хотел идти на север? — с горячностью возразил Кьюлаэра.
— Всякий день об этом талдычу! — Посох рассек воздух, но Кьюлаэра впрыгнул внутрь описанной им дуги, выставил руку, заслоняясь, двинул старику в живот и заорал от боли.
— Твердый, да? — сказал Миротворец, весело сверкая глазами. — Как будто каменный, верно?
С этими словами он ударил Кьюлаэру кулаком под ложечку, тот согнулся,
Луа негромко вскрикнула, шагнула вперед, протянула готовые исцелять руки.
Миротворец преградил ей путь рукой:
— Скоро он снова начнет дышать нормально, а потом пойдет назад, искать верную дорогу.
Позже, когда они добрались до развилки и Кьюлаэра остановился, чтобы изучить знаки, посох снова заехал ему по ягодицам, и старик крикнул:
— Ленивый плут! Иди и не останавливайся! Осталось всего два часа до темноты, и я не желаю тут торчать!
— Но ты сам велел мне изучить знаки, чтобы найти дорогу на север!
— Ничего подобного я не говорил! Я сказал: идти на север, куда и ведет основная тропа!
И Миротворец погнал ошеломленного Кьюлаэру вперед. Китишейн с легкой улыбкой последовала за ними, но перестала улыбаться, когда Луа поравнялась с ней и сказала:
— Сестра, по-моему, с него уже довольно страданий.
Китишейн удивилась обращению, но они и вправду стали сестрами по боли, причиненной одним и тем же «братом».
— Пока не довольно, сестрица, — сказала она, отвечая теплом на тепло. — Он еще не вполне наказан за то, что он сделал со мной, не говоря о тебе — и уж, конечно, не довольно ни за то, что он с нами сотворил бы, если бы смог, ни за то, что он творил с людьми до нас.
— Но Миротворец не наказывает его за те грехи! На самом деле он наказывает его ни за что!
— Сейчас — да, — медленно сказала Китишейн, взглянув на бредущего впереди мерзавца, каждая мышца которого дыбилась от подавленной злобы. — Давай пока доверимся Миротворцу. Я не сомневаюсь: он знает, что делает и зачем.
Тем не менее этой ночью у костра Китишейн уселась ближе к Кьюлаэре — хотя и не совсем рядом, и с опаской. Любопытство победило страх и отвращение, но могло и не победить, не будь она уверена, что единорог следит за ними из-за деревьев. Дабы оправдать свое приближение, она вытащила из котелка мясо и подала Кьюлаэре:
— Ешь побольше. Тебе нужны силы.
— На что они мне, — с тоской отозвался Кьюлаэра, — если старик гораздо слабее меня, а побеждает, как бы я ни старался?
— Ты выдержишь, — сказала Китишейн, и в ее голосе не было суровости. — Ты превзойдешь его в выносливости.
Кьюлаэра враждебно взглянул на старика:
— Да. Точно, а? Я намного моложе его — мне просто нужно подождать.
Он посидел в задумчивости и принялся за еду. Китишейн разглядывала его профиль. Ей показалось, что в этом лице есть человеческие черты. Но нет, это всего лишь ее воображение, конечно!
Кьюлаэра резко повернулся к ней и нахмурился:
— А чего это ты меня утешать взялась?
Китишейн отпрянула, застигнутая врасплох. Почему, правда? А еще интереснее другое: и почему это его задело?
— Скорее всего потому, что по глупости начала считать тебя мужчиной!
— Мужчиной? —
— Животным! — резко ответила Китишейн и встала, чтобы пересесть со своей миской в другое место. Но все оставшееся время, пока они ели, стоило ей глянуть на Кьюлаэру, она видела, что его взор прикован к ней, и похоти в нем не было, а только изумление. У Китишейн по коже побежали мурашки.
На следующее утро за завтраком Миротворец выругал Кьюлаэру за то, что тот принес мало воды, а потом поносил за то, что тот принес ее слишком много. Он отругал его и за то, что тот пережарил мясо, в то время как Китишейн показалось, что оно было приготовлено отменно, потом ни с того ни с сего похвалил Кьюлаэру за то, что тот хорошо сварил яйца. Китишейн недоумевала. Какое же такое нужно искусство, чтобы сварить вкрутую яйцо? И все-таки она должна была признать, что Кьюлаэра превзошел сам себя, потому что, видимо, делал это впервые.
А Кьюлаэра был потрясен тем, как его порадовали похвалы старика, и обозвал себя дураком, напомнив себе, что Миротворец до завтрака срезал длинную гибкую ветвь и теперь снимал с нее кору. Он был вознагражден за сообразительность, когда старик крикнул:
— Я велел забросать костер, а не сооружать над ним надгробие! — и хлестнул по тыльной стороне ладоней Кьюлаэры этой розгой. Кьюлаэра дико вскрикнул и почувствовал, как всколыхнулось в нем былые, такие знакомые злость и ненависть. Они пришли почти как облегчение — такие чувства, как благодарность и радость, Кьюлаэру раздражали.
И все же были приятны.
Он выбросил все эти мысли из головы и вскинул на спину мешки. Да, похвалы Миротворца будили в нем приятные чувства, а брань и оскорбления старика возбуждали в нем едкую злобу, которую он не мог выплеснуть и не мог предугадать, чем заслужит похвалу, а чем — наказание. Старый безумец был совершенно недоступен пониманию — не было никакой возможности предвидеть, что он сделает и скажет в следующее мгновение. В душе Кьюлаэры воцарился постоянный страх перед причудами старика — страх, которого он не испытывал с детских лет. Тогда он не знал, как поведут себя с ним мужчины из его деревни после того, как он умерщвил одного из них, хотя это ему удалось не столько благодаря ловкости, сколько удаче, и, сделав это, он спас одну из их дочерей. Он с ненавистью подумал о том, что Миротворец очень их напоминает — говорит, что хочет чего-то, а когда сделаешь, наказывает за то, что ты это сделал, потом хвалит за что-нибудь такое, о чем и не просил!
Когда они устраивались на ночлег, Кьюлаэра услышал, как Луа отважилась осторожно пожурить Миротворца:
— Негодяй заслужил столько же боли, сколько причинил другим, господин, но не больше, и потом, он вел себя так не без причины, и его можно понять!
Миротворец вздохнул:
— Ах, Луа, когда ты состаришься, ты с трудом будешь понимать причины собственного раздражения. Раны и болезни старости заставляют нас неожиданно злиться тогда, когда по молодости мы могли бы сдержаться, а горести и обиды, порожденные жизнью, прожитой не так, как хотелось бы, делают нас подверженными внезапным переменам настроения.