Мудрец
Шрифт:
Странно, но от похвалы старика, даже от такой, у Кьюлаэры закружилась голова. Но головокружение прошло, как только Миротворец как ни в чем не бывало продолжил:
— Но это ерунда. Если бы я вовремя тебя не нашел, я бы заморозил тебя заклинанием на полпути.
— Значит, ты чародей, — еле выговорил язык Кьюлаэры.
— Вот-вот! Я знал, что ты сообразителен! Теперь бери бадью, олух, и не пытайся провести меня еще раз, пока не станешь хоть немного умнее!
Боль от этих слов оказалась гораздо сильнее, чем радость от похвалы. Кьюлаэра отвернулся, протестующих рыча, но лишь
Когда он вернулся, Китишейн и Луа были уже в лагере, но, заметив Кьюлаэру, они перешли на противоположную сторону опушки — здесь был и единорог, как бы спокойно пощипывавший траву, но неизменно остававшийся между ними и Кьюлаэрой. Йокот вращал вертел, на котором жарился заяц, добытый Китишейн, но, когда Кьюлаэра проходил мимо, гном поднял голову, чтобы смерить его злобным взглядом. Кьюлаэра с готовностью ответил ему таким же взглядом, мечтая о том, как он при случае отомстит маленькому человечку, но амулет тут же обжег его шею, и от решительности не осталось почти ни следа. Она отступила перед страхом. Чтобы понять, почему это произошло, Кьюлаэре пришлось немного поломать голову, а потом он догадался, в чем дело: после того, как амулет становится холоднее, следуют побои Миротворца. Что переменилось? Что с ним? Раньше он никогда не обращал внимания на боль!
Раньше он всегда был уверен в победе, в том, что он причинит больше боли, чем причинят ему. Теперь он бессилен. О, он, несомненно, отчаянно боролся, но толку не было никакого, и он получал больше боли, чем причинял! Чувство унижения вспыхнуло в нем при мысли, насколько это нечестно, но как бы то ни было, он ничего не мог с этим поделать.
Амулет потеплел, но вскоре снова превратился в прежний мертвый металл. Как будто мудрец лично противостоял ему и теперь злорадно улыбался. Подавленный Кьюлаэра встал на колени, чтобы повесить бадью из коры над огнем.
Ужинали в молчании, лишь время от времени прерываемом вопросами Миротворца и короткими ответами Йокота. А когда все поели, гном насупился и спросил:
— Откуда берется зло в человеческих сердцах, Миротворец?
— Ответов много, — медленно сказал старик. — Какие ты слышал, Йокот?
— Будто есть боги добрые и злые, — ответил гном, — и что злые боги умеют заставлять людей делать то, что им угодно.
— А ты, Луа? — спросил старик.
— Я тоже слышала о богах, — нерешительно отозвалась девушка-гном, — и я этому верю, потому что не могу не думать, что все люди на самом деле добрые, и иными их могут сделать лишь злые боги.
— Вот ведь чушь! — выпалил Кьюлаэра. — Люди рождаются злыми! Посмотрите на себя! А то, что называют «добротой», — это всего лишь для тех, кто выдумывает правила, как спрятать зло!
Остальные в ужасе уставились на него, а Миротворец спросил:
— А как насчет тех, кто пытается помочь другим, даже если те и не догадываются об этом?
— Они себя обманывают, — мрачно буркнул Кьюлаэра. — Они не способны признать, что мир безжалостен и все люди в нем корыстны и жестоки — так они изображают доброту и щедрость, а после
— Я не притворялась! — воскликнула Луа, и глаза ее наполнились слезами. — Я пыталась тебе помочь, потому что пожалела тебя, а не из-за того, что хотела чего-то для себя!
— Не нужна мне твоя жалость, — рявкнул Кьюлаэра, — и я у тебя ее не просил, хотя я был бы дураком, если бы не воспользовался представившейся возможностью. А тебе самой хотелось верить, что ты добра и благородна, помогая мне, и ты делала это, чтобы заставить себя поверить в это!
Побледневшая Китишейн в упор смотрела на Кьюлаэру, обняв Луа, а Йокот, как ни странно, лишь насупился и слушал с мрачным интересом.
— Каким ужасам подвергли тебя люди, Кьюлаэра, что ты поверил подобным вракам?
Кьюлаэра замахнулся для удара, но амулет на его шее похолодел, да и посох Миротворца усмиряюще взметнулся. Негодяй медленно опустил руку, но пробурчал:
— Это не враки, а единственная правда на свете, признать которую людям недостает смелости!
Йокот перевел взгляд с Кьюлаэры на Миротворца:
— Похоже, он и в самом деле в это верит.
— А вам с чего верить в обратное?
Кьюлаэра старался не выдать раздражения — без особого успеха, но сама попытка была для него внове.
— Я сужу по собственному опыту, — объяснил Йокот. — Другие помогали мне также потому, что я живу с ними в одной деревне, некоторые из них при этом не особо-то меня жаловали. И я тоже им помогал.
— То-то и оно! Каждый старается для себя! — Кьюлаэра ткнул в него пальцем. — Они помогают тебе лишь на тот случай, что им когда-нибудь понадобится твоя помощь, и ты делаешь точно так же!
— Здесь есть правда, — отметил Миротворец. — Деревня, где люди не помогают друг другу, долго не протянет: один за другим ее жители вымирают. Ну а это означает, что выживут лишь те, кто помогает другим.
— Вот-вот, а те, кому односельчане не захотят помогать, будут изгнаны!
Злоба кипела в душе Кьюлаэры, и он был потрясен, увидев ее отражение в глазах Китишейн. Что она знает об изгнании? Он задумался на мгновение, почему она охотилась одна-одинешенька в лесу, когда застала его за избиением гномов. Странно, что он никогда прежде об этом не думал.
А Миротворец медленно кивнул:
— Скорее всего именно так: с течением времени вместе останутся те люди, которые чувствуют насущную потребность помогать тем, кто попал в беду, а изгнанники станут вымирать, не оставляя потомства, так что в человеческой расе будет оставаться все больше и больше рожденных помогать друг другу.
— Что за старушечья байка? — презрительно осведомился Кьюлаэра.
— Не старушечья байка, а миф о богах. — Йокот явно решил не откликаться на злобу Кьюлаэры в этот вечер. — Твои родители никогда не рассказывали тебе о герое Огерне, о том, как он повел шакалоголовых и кочевников на войска Багряного бога?
— Как это связано с тем, зачем люди творят зло? — поинтересовался Кьюлаэра.
— Значит, ты об этом не слышал?
— Слышал и вовсе не желаю снова это выслушивать! Только начни болтать, малявка, и я...