Мученик
Шрифт:
Зарычав от гнева, он бросился вперёд и сбил Томаса с ног. Король стал возиться на земле, поднимая чёрную пыль, напомнив мне уродливого краба, выпавшего из рыбацкого котелка.
– Взгляни на него! – насмехался Локлайн, показывая пальцем, и с его обнажённых красных мышц сочилась кровь, а голос был жалкой пародией на человека, с которым я провёл так много часов. – Взгляни на Кривошеего Короля, Говномонарха Альбермайна!
– Оставь его! – рявкнул я, шагая к Локлайну, но не оттолкнул его, поскольку его раны выглядели слишком отвратительно.
– Или что? – прорычал Локлайн, обернувшись ко мне. – Напишешь обо мне
– Я написал правду! – настаивал я.
– Нет никакой правды, ёбаный болван. Ты написал то, что я тебе сказал, вот и всё, а я такой же лжец, как и любой ублюдок, когда-либо ходивший по этой земле.
Он снова рассмеялся, но это был пронзительный, отчаянный смех, который скоро перешёл в прерывистые рыдания.
– Зачем ты это сделал, Писарь? – спросил он со смесью обречённости и осуждения на лице. – Зачем не дал взять то, что по праву принадлежит мне? Зачем ты сражался за этих никчёмных лордов? Готов поспорить, если бы не случайность, то твоя жизнь закончилась бы в грязной сточной канаве много лет назад. И что Корона тебе предлагала, кроме голода и несправедливости?
– Я не сражался за Корону или лордов, – ответил я. – Я сражался за что-то лучшее. – Эти слова тихо слетели с моих губ, даже на мой слух прозвучав пресно и неубедительно.
– Нет, – заявил Локлайн. – Ты хотел этого, вот почему. Ты хотел расчистить дорогу для той чокнутой бабы с безумными видениями. Думаешь, она выебет тебя в награду? В этом дело? – С каждым словом он кричал всё громче, а ярость и бредовая гордость раздули его освежёванную, кровоточащую грудь до абсурдных размеров. – Я был Истинным королём! – ярился он, ударяя себя в грудь по хлюпавшей плоти без кожи. – И моё правление стало бы золотым веком. Для меня нет керлов, лордов или продажного Ковенанта. Только достойные и никчёмные, и достойные высоко поднялись бы в моём королевстве. Ты, Писарь, был бы моим камергером. Уилхем командовал бы моей гвардией. Суэйн стал бы рыцарем-маршалом. Я даже нашёл бы местечко для той девицы-оскопительницы, которая так тебе нравится. А теперь благодаря тебе все они в течение года станут трупами.
– Это сон. – Я закрыл глаза, желая успокоиться. – Сон, который я создал из своих страхов. Ты знаешь только то, что знаю я. И я не могу видеть будущее.
– Возможно. – На этот раз смех Локлайна прозвучал жестоко. – Но ты можешь увидеть прошлое. Открой глаза. Взгляни хорошенько.
И, как часто бывает во снах, я утратил контроль над своими действиями, и оказалось, что я смотрю на многочисленные ужасы, усеивавшие теперь чёрный пепел вокруг нас. Одни шатались, капая кровью из зияющих ран. Другие ползали по земле, и многие были без рук и ног и извивались, как черви. Сотни стали тысячами, когда я поднял глаза и всмотрелся вдаль, узрев целую армию шатавшихся и ползавших. Каждое лицо, что я узрел, было лицом трупа, свежего и сочащегося или старого и высохшего.
– Ты так усердно работал, — заметил Локлайн. – Намного усерднее, чем когда-либо работал Декин.
– Я убивал, – пробормотал я в ответ, переводя взгляд трупа на труп. – Но не так много…
– Перед тобой моя армия, – парировал он. – И все мертвецы из замка Уолверн. Падение Хайсала, Жертвенный Марш, все стычки между ними. Это долгая дорога смерти, Писарь. Когда придёт время писать твоё завещание, не забудь написать его красным цветом.
– Войны, которых
– Зачем ты это делаешь?
От звуков нового голоса холодное прикосновение к моей щеке исчезло. В основном он прозвучал спокойно, но в нём слышалась резкая укоризненная нотка. А ещё он был знаком по слабому каэритскому акценту.
Когда я открыл глаза, все мертвецы исчезли. Локлайн и бормочущий Томас со сломанной шеей также пропали с чёрной долины. Вместо них стояла женщина юного вида со светлыми развевающимися на ветру волосами, осуждающе нахмурившая лоб, отмеченный единственным красным родимым пятном.
– Зачем ты так себя мучаешь? – спросила Ведьма в Мешке, Доэнлишь. Раздражение в её голосе приобрело сердитый, осуждающий оттенок. Очевидно, для неё стало досадной неожиданностью то, что я оказался в таком затруднительном положении. Я вмиг понял, что она – не плод моей памяти. Она попала сюда по собственной магической воле – незваная, но очень желанная гостья.
– Я не выбираю свои сны, – сказал я ей.
– Вот как? – Эта мысль, видимо, вызвала у неё искреннее замешательство, а потом на её лице мелькнуло выражение раздражённого осознания. – Ах, да. Иногда я забываю, насколько ты юн.
От лёгкости её тона во мне начал закипать гнев. Она нашла меня накануне пыток и говорила так, будто мы случайно встретились в базарный день.
– На самом деле, – продолжил я, – сны мне в последнее время выбирал Арнабус. И они не были приятными.
– Не сомневаюсь. Мой братец всегда предпочитал делать кошмары.
– Могла бы и сказать, что вы с ним знакомы.
– Зачем? Ты бы поменял своё мнение о нём?
– Может быть. Полезно было бы знать, что он выполняет твои пожелания.
– Он не занимался этим уже давно, что бы он там ни утверждал. – Её лицо помрачнело, губы сжались в суровую линию. – Нелегко видеть свои ошибки, Элвин. И не всегда у меня хватало воли их исправить. Извращённый, склонный к жестокости человек, которым он стал, сильно отличается от того испуганного, озорного, но милого мальчика, что я растила. Когда моя ошибка стала очевидной, я ночь за ночью смешивала травы, которые вывели бы его из этой жизни во время мирного сна, но так и не смогла заставить себя вручить ему чашу.
– Он творил ужасные вещи, только чтобы добиться твоего внимания. И я не сомневаюсь, сотворит ещё.
– Тогда я уговорю тебя сделать то, что сама не смогла. – Она напряжённо улыбнулась, подходя ближе, подняла руку, коснулась моей щеки и поморщилась, когда я вздрогнул. – Я понимаю твой гнев, – продолжила она. – Но всё, что я делала, не было направлено на то, чтобы причинить тебе вред.
– Завтра с меня сдерут кожу до смерти, – сказал я. – И это ты легко могла предотвратить. Ты же знаешь, где я нахожусь?