Мученик
Шрифт:
– Принимайте или не принимайте, – сказал я, направляясь к двери. – Я сделал для вас всё, что мог.
– Не совсем всё.
Я уже собирался постучать в дверь, чтобы привлечь внимание ключника, но остановил руку.
– Ещё вы можете быть там, – продолжал Локлайн. – Завтра. Я бы хотел, чтобы вы стали свидетелем и записали то, что увидите – эпилог к завещанию, на которое мы положили столько сил. Вот и всё, о чём я прошу вас, милорд.
И потому я пришёл. Пьяный и злой, мечтая оказаться где-нибудь очень далеко отсюда, но всё же я пришёл, потому что он меня попросил. С первого надреза лезвия палача я знал, что он не проглотил содержимое капсулы.
– МАМА!
Это слово ещё несколько раз эхом пролетело над площадью, а Локлайн упал в лужу своей крови и выделений, и к нему подошёл палач, чтобы наконец накинуть петлю ему на шею. В последующие годы многие будут размышлять об этом слове, выискивая смысл в предполагаемой загадке. Почему «мама», а не что-то более полезное? Что-то на века? Строку из писания или призыв к новому восстанию? Разумеется, я записывал его завещание, и оттого знаю, почему. Несмотря на всю свою открытую любовь к простолюдинам Альбермайна, по-настоящему Магнис Локлайн за всю свою жизнь любил только одну душу. Я верю, что в свою безымянную могилу он отправился, переполненный отчаянной надеждой, что она будет ждать его на той стороне Божественных Порталов.
Надеюсь, дражайший читатель, ты не будешь судить меня слишком сурово за крайнюю трусость, ибо я не стал ждать и наблюдать за тем, как Самозванец, дёргаясь, наконец испустил дух на конце верёвки. Когда на шее Локлайна затянулась петля, я развернулся, протолкался через ряды войска Ковенанта и отправился на поиски забвения, которого только и жаждал. Конечно, я не нашёл его, потому что на дне бутылки можно найти лишь стекло. Если она хорошо отполирована, то можно даже, к несчастью, увидать там пьяного себя, уставившегося в ответ, как случилось и со мной в грязном, вонючем притоне в какой-то забытый мучениками час.
– Ещё! – помню, как проревел я бармену, отбросив бутылку вместе с уродливым отражением, которая тут же разбилась об перепачканную сажей кирпичную стену. – Ещё бренди королю лжецов! И не разбавляй водой, жалкий говнюк! Я лорд, блядь!
Во сне голос Локлайна звучал, как наяву: спокойный, размеренный, бесстрашный.
– Священник сказал мне, что это величайшая авантюра, – повторил он те же слова, что говорил за несколько дней до казни. – Он сказал, что шансы на успех – как полоска света в океане тьмы. Но ещё он рассказал, каковы ставки, так какой мне оставался выбор?
В целом я понял, что предпочитаю ночные визиты Эрчела этому болезненно-ясному визиту Самозванца. Здесь не было никаких странностей, никаких неожиданных изменений местности или внешности давно умерших соотечественников. Тюремная камера, стол, пергамент и перья – всё настоящее и осязаемое, как было и наяву.
– Священник? – с особым интересом спросил я.
– Заезжий просящий из Кордвайна, так он представился, – ответил Локлайн. – Хотя в его голосе я не
– Можете описать его?..
К этому времени отсутствие странностей сна резко оборвалось, и стена камеры исчезла, взорвавшись в крошку от потока бушующей белой воды, которая поглотила невозмутимого Локлайна и схватила меня в свои холодные объятья, залив мне рот и проникнув в лёгкие…
Я проснулся, отплёвываясь, с травянистым привкусом воды из канавы на языке, и застонал, потому что голова впервые за несколько месяцев пульсировала от боли. Боль обострилась от звука ведра, брошенного на булыжники, перед глазами всё смазалось, а потом прояснилось, и показалось улыбающееся лицо Эйн.
– Обязательно было? – простонал я, рухнув на промокший спальник.
– Ты никак не просыпался, – сказала она, пожав плечами. – Эй! – добавила она, настойчиво тыкая пальцем мне в плечо, когда я позволил глазам закрыться. – Пора вставать, ваша неопрятная светлость. Вернулись Тайлер и Дровосек, и хотят с тобой поговорить.
Бормоча проклятия, я поднялся и почувствовал, как вдруг забурлило в животе.
– Это лучше оставь, – сказал я Эйн, поднявшей ведро. С отвращением вздохнув, она опустила ведро у моих ног и вышла из комнаты.
***
По поведению Тайлера и Дровосека я быстро понял, что за время миссии им не удалось особо притереться. Оба стояли друг от друга на приличном расстоянии в бывшей каморке кладовщика, служившей мне личными покоями, с пустыми выражениями взаимной неприязни на лицах. И всё же тот факт, что они оба вернулись живыми, был знаком профессиональной терпимости, и это также пошло на пользе их задаче.
– Шильва Сакен говорит «да», капитан, – сообщил Тайлер. – Но там много условий. По большей части касательно монет, как вы и ожидали. – Он постукал по виску. – Всё здесь, конечно. Решил, что лучше ничего не записывать.
Я подтолкнул по столу пергамент и перо.
– Запиши сейчас. И всё важное, что вспомнишь, особенно касаемо её нынешнего местоположения и размеров банды.
– Хорошо. – Тайлер помедлил и обменялся взглядом с Дровосеком. – Похоже, там есть ещё что обсудить, капитан. То, что она сказала нам, прежде чем отослала обратно.
Я подавил раздражённый вздох, взял со стола кувшин чистой воды и пожалел, что не осталось болеутоляющего бальзама Тайлана.
– Что именно?
– Она сказала: «Скажи писарю, что не помешало бы ему прогуляться как-нибудь вскоре мимо Жуткого Схрона».
Я помолчал, наливая воду в кружку, и в моём озадаченном уме забурлило множество детских воспоминаний.
– Она сказала что-нибудь ещё? – спросил я.
– Только это, – подтвердил Дровосек. – Но создалось впечатление, будто она предлагает что-то важное. Жест доброй воли или что-то вроде того.
– Я слыхал о Жутком Схроне, – отважился Тайлер. – Старая сказка с призраками и прочим, как помню. Он находится на западном краю Шейвинского леса, недалеко от побережья. Думаю, смогу найти туда дорогу, если придётся.