Мученик
Шрифт:
Должен признаться, я испытывал некоторую тошноту, приближаясь к группе аристократов под знаменем Алгатинетов. И хотя я не питал никаких сомнений о правильности моего дела, но осуществить это было нелегко. И я не испытывал никакой уверенности, что всё сработает, поскольку таких прецедентов ещё не было. На самом деле я до сих пор не знаю о каких-либо параллелях в истории, и мой план того дня не был записан до тех пор, пока я сам не взял перо, чтобы написать эти страницы. Моё худшее преступление всегда было моей самой долгоживущей ложью, открытой лишь тебе, мой возлюбленный читатель, ибо я знаю, что твоё
– Ублюдок опаздывает, – проворчал сэр Альтерик, когда я остановил Черностопа. Рыцарь-маршал хищно осматривал войско напротив, и неодобрительно нахмурился, повернувшись ко мне. – Но с другой стороны, капитан, и вы тоже.
– Всего лишь проследил за надлежащей диспозицией моей роты, милорд, – сказал я ему, пытаясь сдержать сильное бурление в животе. В отличие от всех присутствующих, мои доспехи оставались смесью найденных пластин и снаряжения разного цвета и возраста. Впрочем, рыцарского лоска в тот день ещё сильнее не доставало сэру Элберту. Он сидел на своём могучем скакуне в прекрасно сделанных, но неотполированных доспехах, а небритое лицо постоянно дёргалось, в то время как глаза обшаривали орду Самозванца. И снова во мне закружилась капля жалости, поскольку вид такого человека в подобном состоянии может вызвать укол боли даже в самом ледяном сердце. Но я снова подавил этот импульс. «Чем я обязан этим благородным негодяям?».
– Когда приедет Самозванец, – строго приказала мне принцесса Леанора, – переговоры будут проходить в соответствии с принятым обычаем. Вы будете только слушать. Ничего не будет решаться в этот миг. Наш дальнейший ход действий будет определён, когда мы удалимся выслушать ваше суждение. – Её лицо помрачнело, и на нём отразилось страшное предупреждение. – Вы меня поняли, капитан Писарь?
Я низко поклонился, согнул палец в перчатке и приставил ко лбу – натурально, перепуганный керл, которого она хотела увидеть.
– Я понял, ваше величество.
Далёкий звук труб приковал все взгляды к вражескому войску. Ровные ряды в центре зашевелились и разошлись, а вперёд выдвинулось высокое знамя. Раздались радостные крики, когда проехала фигура в великолепных доспехах бронзового цвета – это армия бунтовщиков приветствовала Самозванца. Я заметил, что самые восторженные крики доносились от толпы простолюдинов слева, а не от альтьенцев. Солдаты и наёмники тоже кричали с удовольствием, но не настолько живо или громко. Выехав из шеренги, высокий мужчина развернул коня и высоко поднял знамя, а его скакун встал на дыбы. Безусловно, такое зрелище производило впечатление, и восторженные керлы завопили ещё громче.
Снова развернувшись, он ровным галопом помчался в сторону королевской свиты, а за ним развевалось шёлковое знамя. На миг я подумал, что Самозванец собирается вести эти переговоры в одиночку, что отлично сыграло бы мне на руку, а потом я увидел, как из вражеских рядов выезжает ещё одна группа всадников. Герцог Галтон ехал под своим знаменем с целой свитой из дюжины вооружённых рыцарей за спиной. Наверняка это были Серебряные Копья, о которых говорил сэр Альтерик – кончики их поднятых копий блестели на солнце, пока не налетела гряда облаков, погрузив неглубокую долину в тень.
Магнис Локлайн, претендент на трон Альбермайна, остановился
– Леди Эвадина Курлайн, – сказал он, низко поклонившись. Его голос вызвал новое удивление тем, что он был лишён всяких попыток изобразить благородный акцент. Это был размеренный и, по-видимому, хорошо поставленный в речах голос, но в то же время грубый голос образованного керла или начитанного горожанина. – Мы, конечно, уже встречались раньше, но никогда не были представлены. Видя вас сейчас, я считаю это ужасным недосмотром с моей стороны.
Он говорил открыто и с несомненным обаянием, весьма похоже на ухажёра, приветствующего будущую невесту. Однако вместо ревности это вызвало в моей груди только веселье, поскольку я знал эту женщину, а он явно нет.
В ответ на его приветствие Эвадина не сказала и не сделала ничего, хотя эмоций на её лице хватало. Она смотрела на Локлайна с непоколебимой ледяной сосредоточенностью, какую я видел у неё в битве – с таким выражением она убивала.
Эвадина продолжала молчать, и я увидел, как весело и оскорблённо дёрнулись губы Самозванца. Развалившись в седле, он спросил:
– Неужели вам нечего мне сказать, миледи? Под защитой флага переговоров вести себя так… невежливо для человека, настолько славного своим благочестием.
Эвадина прищурилась.
– Да, мне есть что вам сказать, – отрывисто проговорила она, сдерживая ярость. – Заканчивайте эту бессмысленную игру, чтобы я могла приступить к отправке вашей испорченной души обратно к вашим хозяевам-Малицитам.
Вся весёлость тут же слетела с лица Локлайна. Он уже сражался раньше с этой женщиной, пусть и мимолётно, и знал о её способностях, а потому её смертельная антипатия отрезвляла.
– Я не служу Малицитам, – с виду искренне обиженным тоном заявил он. – Я всегда почитал Ковенант. – Он указал на войско за спиной. – В рядах той армии прямо сейчас стоят священники.
– «Остерегайтесь гласа порченных», – ответила Эвадина цитатой из свитка мученика Стеваноса, – «ибо язык Малицитский сплетёт клетку лжи вокруг любого сердца».
– «Оберегайте душу вашу от соблазна горделивого честолюбия», – бросил в ответ Локлайн возражение из речений мученицы Меллии. Этот человек явно был знаком со священным писанием, хотя я счёл его выбор отрывка настолько ироничным, что его можно было назвать вопиющим лицемерием. – «Вознесётесь лишь благодаря праведному признанию честных людей. Всё остальное суть тщеславие».