Может быть

Шильман Алла

На вокзал будущая бабушка прибыла чуть раньше гуляющей по городу дочки. Прождав полчаса, Александра Васильевна уже было собралась разволноваться, как увидела шагающую через площадь той своеобразной утиной походкой, которая так свойственна всем беременным, Евгению Николаевну. Небольшую, но неудобную сумку забрали из камеры хранения. Естественно, ни о каких маршрутках не могло быть и речи. И хотя проезд на частнике стоил целое состояние, Александра Васильевна, решившись, твердо взяла дочь за руку и отправилась к стоящим у вокзала многочисленным машинам такси. После примерно минут пятнадцати бурных споров и торгов (как на восточном базаре, отчего-то подумалось Евгении Николаевне), стороны наконец-то сошлись в цене, в объемный багажник была загружена та самая небольшая, но весьма неудобная дорожная сумка, они отправились, наконец, домой.

Не прошло и получаса, как старенькая

«Волга» подъехала к древнему двухэтажному домику, построенному то ли еще до войны, то ли сразу после нее. Домик был кирпичным и довольно сильно покосившемся от старости. Его широко распахнутые огромные окна, некогда взиравшие с надеждой на мир, были печальными и какими-то тоже постаревшими. Широкая деревянная лестница все так же скрипела при каждом шаге, ну или чуть-чуть сильнее, чем раньше. Время в доме как будто замерло, сохранив его навсегда. Точно так же, как в детстве, шумели трубы канализации, в том же самом верхнем левом углу парадной висела художественная (какая-то особая, не похожая на все другие) паутина, и даже возле порога лежал все тот же полосатый вязаный коврик. Впрочем, коврик, подумала Евгения Николаевна, скорее всего, был другой, просто очень похожий, но в целом облик дома был точно таким, каким она его помнила из своего не очень-то и близкого детства. Вот только снаружи какой-то идиот догадался милый кирпичный домик выкрасить в ярко-розовый ядовитый цвет, разом убив все его очарование и тот неуловимый налет старины, который мы обычно так ценим в старых кварталах городов.

– Дом розовой мечты – пошутила Александра Васильевна, заметив, как дочь вздрогнула, увидев ядовито-розовый цвет дома.

– Это точно, – согласилась Евгения Николаевна. Потом подумала и добавила, – Лучше бы трубы поменяли, идиоты, или дорожку к дому выложили тротуарной плиткой, чтобы через лужи не прыгать.

– Так ведь идиоты и есть, – согласилась Александра Васильевна, не слишком жаловавшая ни коммунальные, ни городские службы, но, тем не менее, старавшаяся держаться от них подальше.

– Да и шифер на крыше, – продолжала Евгения Николаевна, – наверное, до сих пор дырявый. Вы с бабой Любой-то до сих пор, небось, с тазиками не расстаетесь? В комнатах-то теперь, небось, уже не только от дождя, но и от росы капает?

– Капает. А куда деваться? Мне-то получше, я сама купила эту, как ее… слово из головы вылетело…рубероид. Ваську-соседа попросила, он мою сторону-то сам перекрыл за бутылку. У меня теперь почти и не течет. А вот бабе Любе и вправду тяжко. Только денег у нее даже на рубероид нету. Ей бы хоть прокормиться, да за квартиру заплатить вовремя, чтоб не выгнали. Хотя за что тут платить?

– Вы бы хоть поругались сходили в ЖЭК, что ли…

– А чего ругаться? Мы ведь ходили, да толку-то все равно никакого нет. Баба Люба-то, считай, чуть не каждый день к ним, как на работу, ходит. А толку? Крыша как текла, так и течет. Да ну их! – махнула рукой Александра Васильевна. – Не обращай внимания. Пойдем лучше в дом, да позавтракаем. Я тут с утра уже шанежек напекла.

– Шанежки – это здорово! – улыбнулась Евгения Николаевна.

Несмотря на безумный цвет, маскирующий старость и даже кое-где проступающую ветхость жилища, домик этот ей нравился: то ли ностальгия по детству сказывалась, то ли и впрямь было в нем что-то такое, что заставляло душу сжиматься от воспоминаний так, как будто и не было на белом свете ничего лучше, чем этот нелепый домик. Даже сидя в просторной, отделанной под натуральное дерево кухне Алексея Петровича, где на одну кафельную плитку было потрачено больше, чем она получала за месяц в своей мелкой чиновничьей организации, нет – нет, да и вспоминалась тесная неудобная кухонька ее матери, где и одному-то развернуться было негде, а что уж говорить о целой семье. Мама, сколько Евгения Николаевна помнила, всегда шутила по этому поводу, что, мол, зато есть дополнительный стимул следить за фигурой – чуть потолстеешь и в кухню просто не влезешь, настолько она была тесна.

К радости Евгении Николаевны, квартира матери не изменилась. Кухня все так же требовала «блюсти фигуру», а огромная газовая колонка все так же угрожающе нависала над теми смельчаками, кто все же решался здесь пообедать. Все так же уютно пестрели занавески, и сияла чистотой плита. Вот только что холодильник сменился на своего нового собрата, чуть более высокого и чуть менее толстого в обхвате. В ванной мама, наконец, доделала ремонт. Плитку купили, насколько помнила Евгения Николаевна, не только до ее замужества, но еще при жизни отца, но до того, чтобы ее положить все как-то руки не доходили. Сначала умер отец, было не до того, потом Евгения Николаевна вышла замуж.

Потом мама писала, что не хватает денег на то, чтобы нанять рабочих. Потом у Евгении Николаевны родились дети, и мама отсылала все свои сбережения ей на покупку детской кроватки, пеленок, велосипедов. И вот теперь, спустя может десять, а может и все пятнадцать лет, плитка, наконец, была уложена и ванная комната приобрела, как говорила мама, благопристойный вид.

– Неужели накопила, наконец, на рабочих? – удивилась Евгения Николаевна.

– Куда там! – устало махнула рукой мать. – Хорошо, что плитка давно была куплена, а то бы и на нее не накопила.

Потом вздохнула и грустно добавила:

– Сама все уложила.

– Как сама? – удивилась Евгения Николаевна. – Ты же библиотекарь, а не укладчик кафельной плитки. Где научилась-то?

– Где научилась, где научилась… Нигде не училась. Денег-то не хватало не то что на ремонт, иногда и на пропитание. Хорошо, у нас в библиотеке много книжек полезных есть. Вот и я нашла занимательную брошюрку под названием то ли «Советы начинающему каменщику», то ли «Секреты кафельной плитки». По ней и научилась. Конечно, сперва-то у меня никакого опыта не было, да и откуда ему взяться, если по дому всегда все делал твой отец. Так я, представляешь, чтобы ровно получалось, линейкой отмеряла расстояния и рисовала мелом на стене сетку, по которой потом плитки и укладывала. А клей какой лучше взять – мне прямо на рынке мужики посоветовали. Хорошие мужики попались, не соврали – уже второй год держится и хоть бы чего ей. Да ты посмотри, я и на полу положила. В гараж пошла разбирать как-то отцовские вещи, уже после того, как ты уехала да замуж за своего непутевого вышла. Смотрю, а там люк в подпол. Точно, думаю, отец же когда-то говорил о том, что нужно вырыть погреб. На погреб его не хватило, а небольшой подпол выкопал. Там она и лежала, родненькая, вся в бумагу завернутая да в деревянные ящички сложенная. Так я когда на стену положила, думаю, дай и пол поменяю в ванной. Так же расчертила, под низ утеплитель положила, мне Витька с первого этажа, который Гальки-продавщицы муж, посоветовал. Ну, думаю, он, наверное, знает, не даром же на стройке всю жизнь проработал. Скопила деньжат, купила материал. Прикрепила, да сверху плиткой-то и выложила. Так что теперь мне даже если босыми ногами стану, не холодно в ванной-то. Теперь бы вот еще смеситель поменять, а то капает, зараза. Я уже и замену ему купила, на антресолях вон в комнате лежит. Да только, боюсь, заржавело там все, не смогу сама-то старый открутить, силы, понимаешь, уже не те. Да и инструментов нет. Придется, наверное, бутылку купить, да того же Витьку и позвать. Хотя может он бутылку-то и не возьмет, они, Жень, умные все стали, всем деньги подавай. А где их взять-то, денег?

В ванной и в самом деле было мило и, в отличие от кухни, довольно просторно.

– Ну, чего это я тебя на ногах-то держу? – всполошилась мать. – Проходи в комнату, я тебе уже на диване постелила, нужно отдохнуть с дороги-то. А шанежек с чаем я тебе прямо в постель принесу. Ты давай, располагайся. Под спину вон подушку положи, легче будет. Дети-то как?

– Да что им, детям-то? К тетке Катерине в Мариуполь отправила, пусть отдохнут, позагорают, да свежим воздухом подышат. А в сентябре заберу. Они пока в моей квартире живут с Аленой. Помнишь Алену, мою подругу? Она к нам еще приезжала как-то? Такая смешная. Помнишь, она чуть таз не опрокинула? Залила бы Галину, хлопот бы набрались… А потом она чуть с лестницы не упала, когда мы ночью возвращались с танцев. Помнишь, какой грохот поднялся? Мы тогда весь дом перебудили.

– Помню, помню, – засмеялась Александра Васильевна. – Да и соседи, поди, еще до сих пор помнят. Я даже и не знаю, стоит ли тебе к ним в таком состоянии показываться? Или лучше переждать? А можете тебе пока домик какой-нибудь снять где-нибудь в пригороде?

– Успокойся, мам. Какой домик? Ты на меня и так, похоже, все свои сбережения потратила. Ну ничего, вот обживусь с Алексеем Петровичем, я тебе обязательно помогать буду. Он у меня хороший. Кстати, он тебе гостинец прислал.

Евгения Николаевна полезла в сумку, достала из нее достаточно плотный пакет.

– Я даже не смотрела, что он тебе передал. Сказал, сюрприз для тещи.

Вздохнув, Александра Васильевна раскрыла пакет. Неизбалованная прежним зятем, она была готова получить любую ненужную ерунду – картинку на стену или там книжку художественную (не потому что книжки – это ерунда, а потому что она работала в библиотеке, где их и так было полно), но Алексей Петрович не подвел. Достаточно большой отрез красивой мягкой ткани выскользнул из пакета.

– Шерсть, – вздохнула Александра Васильевна. – И какая тонкая! Дорогущая, наверное!