Может быть
Шрифт:
В прозрачном утреннем воздухе города было разлито спокойствие и какая-то благость, что ли. Вообще-то, насколько Евгения Николаевна помнила из прежней своей жизни, прожитой ею в Воронеже, он всегда был каким-то грязненьким городом, улицы которого если и подметались когда, то по праздникам, да и то только центральные. Впрочем, насколько она могла припомнить из своих нечастых визитов к родительнице, с тех пор как-то особо здесь так ничего и не изменилось. Единственно, что ее искренне порадовало, так это то, что поезд прибыл утром, потому что утро вообще было единственным временем суток, которое примеряло ее с городом, причем не только Воронежем, но вообще, с любым городом. Точно так же, как и утренний Воронеж, Евгения Николаевна любила утреннюю Москву, когда первые лучи едва проснувшегося утра золотом отражаются в многочисленных куполах старинных церквей. Утром она любила маленькие курортные города, разморенные постоянной жарой, плотной пеленой накрывающей их даже ночью. Утром они отдыхали,
Любой город, каких бы размеров он ни был, от маленького провинциального райцентра до крупного мегаполиса, могла бы полюбить Евгения Николаевна, но только при одном условии – если это будет утро. Во все же остальное время города были слишком суетливы, слишком грязны и мелочны. В них было слишком много людей. Они мельтешили многочисленным транспортом и спешащей толпой. В них было слишком много энергии, которой нужно было как-то противостоять. Днем и вечером с городом можно было мириться, нужно было бороться и – желательно – побеждать. Но любить город днем нельзя. Они слишком разные – дневные города и любовь, чтобы быть хоть как-то совместимыми друг с другом. Хотя, возможно, противостояние, – это всего лишь еще одна форма любви, просто доступная далеко не всем.
По-настоящему любить город – была уверена Евгения Николаевна, с нежностью и болью, так чтобы щемило сердце, и замирала душа, можно было только утром. Впрочем, утро тоже должно быть настоящим – с первыми лучами восходящего солнца, с прозрачным воздухом и отсутствием прохожих.
Воронеж встретил Евгению Николаевну именно так – прозрачным воздухом, первыми лучами солнца и практически полным отсутствием людей на улицах. Последнее, впрочем, было неудивительно, учитывая время прибытия поезда – 5.40 утра. Единственное, что его портило – назойливый гул таксистов, которые, словно пчелы на мед, многочисленной стаей толпились у центрального входа в вокзал. Как минимум человек восемь или десять предложили доставить ее в любую точку города «за самое короткое время» либо «практически даром», либо «очень недорого». Портить свое утро общением с бесцеремонными таксистами не хотелось. Впрочем, желания потолкаться в тесном автобусе (совсем скоро должен начаться час пик, а тут еще на остановке стали собираться многочисленные прибывшие пассажиры того же самого поезда, на котором приехала и она сама) тоже отсутствовало. Евгения Николаевна, чтобы не терять очарование начинающегося дня, сдала сумку в камеру хранения (благо последняя работала круглосуточно) и решила немного прогуляться. Естественно, о том, чтобы дойти пешком до материного дома, не шло даже речи – та жила практически на самой окраине, а вокзал находился в центре. Но вот немного погулять по городу было вполне возможно, а чтобы мама не волновалась, Евгения Николаевна позвонила ей из ближайшего телефона автомата и попросила, чтобы та встретила ее примерно часа через полтора на вокзале. Полутора часов, по расчетам Евгении Николаевны, должно было вполне хватить на встречу с родными местами. С другой стороны, именно через столько на улицы утреннего Воронежа хлынет поток спешащих людей, не замечающих ничего и никого вокруг и оттого жестоких и отстраненных, и город перестанет быть милым утренним городком, достойным любви. Он превратиться в еще одного безликого пыльного монстра, с которым нужно бороться, даже если нет ни малейших сил на это. Да, подумала Евгения Николаевна, полутора часов должно как раз хватить.
Прямо от вокзала она отправилась на центральную улицу, такую нарядную в зелени тополей. Как-то даже и не верилось, что всего через пару недель, когда эти очаровательные зеленые существа вступят в пору своего цветения, на улицы плотной пеленой опустится удушливая вуаль из тополиного пуха, застилающая глаза, мешающая дышать, плотными грязными комьями путающаяся под ногами. От малейшего дуновения ветерка все это безобразие будет взлетать в воздух, мешая прохожим и превращая город в совершенно непригодное для жизни место. Евгения Николаевна всегда жалела несчастных, которые жили на улицах, воздух которых «очищали» тополя. Это было единственное время года, когда с городом нельзя было мириться даже утром.
По центральным улицам двинулись собирать пассажиров первые троллейбусы. Кое-где дворники старыми метлами, уныло матерясь по поводу правительства, молодежи и просто жизни, кое-как подметали тротуары, покрытые на столичный манер дешевым аналогом московской брусчатки – тротуарной плиткой самого отвратительного качества, с частыми трещинками от жестоких морозов и глубокими сколами от ломов и лопат сторонников самых кардинальных мер в борьбе с гололедом. На столбах еще горели фонари, растрачивая бесценные киловатты энергии. А потом, подумала Евгения Николаевна, город будет лихорадить от бессмысленных отключений электроэнергии, с помощью которых власти будут пытаться сэкономить эти самые бесцельно растраченные киловатты.
Она проходила мимо спящих витрин, разукрашенных с претензией на изящество. Мимо убогих современных декораций фасадов, так жестоко
Город практически не изменился. Точно так же спали два его фонтана на центральной улице, которые то ли отключали на ночь, то ли вообще забыли включить на это лето. Как забыли, вероятно, посадить и цветы на некоторые клумбы. Хотя, может быть, их там и сажали, но они просто не прижились, а Воронеж – это вам не какой-нибудь европейский городишко, или та же самая Москва. Воронеж – город в большинстве своем фаталистов, которые принимают судьбу такой, какова она есть. Если уж послал господь такую власть, то, видимо, так и должно быть, нужно смириться и пытаться жить дальше. Так и клумбы: если судьбой написано, чтобы они погибли, то, значит, и сажать второй раз уже не надо.
Впрочем, все эти мелочи настроения Евгении Николаевне не испортили. Прогулка по городу доставила ей удовольствие. За долгие годы, наверное, впервые ей удалось отдалиться от проблем, почувствовать себя как будто выше, чище, лучше. И хотя нерешенная проблема висела камнем на сердце, а ее решение никоим образом не прибавило бы ей чистоты и святости, Евгения Николаевна почувствовала, как на нее опускается благодать.
– Господи, помоги мне. Прости меня. Избавь от грехов наших, – импульсивно просила она, как-то враз позабыв о том, что церковь всегда посещала исключительно потому, что так все делают, да и то только по большим праздникам.
В Бога Евгения Николаевна, по большому счету, скорее всего, не верила. Нет, она, конечно, старалась. Выполняла порою какие-то обряды, иногда молилась, но все больше от желания найти кого-то кто бы помог в тяжелой жизненной ситуации. Во всех остальных случаях Евгения Николаевна привыкла полагаться только на свои собственные силы. Верила ли она в высшие силы? В кого-то, кто создал нас? В того, кто пришел на нашу Землю, чтобы спасти людей? Она и сама часто задавала себе этот вопрос и так же часто отвечала на него – скорее всего, нет. И поэтому для нее вдвойне была удивительна так вдруг снизошедшая на нее благость (а может и не благость, но это было единственное слово, пришедшее на ум Евгении Николаевны в этот момент), когда с одной стороны вдруг ощущаешь всю важность бытия, но с другой начинаешь понимать всю нереальность происходящего. И еще Евгения Николаевна вдруг отчетливо поняла, что все у нее в этой жизни будет хорошо. Всего она добьется и все успеет, вот только выбор ей нужно при этом сделать какой-то очень важный и правильный, от которого зависит вся ее дальнейшая судьба.
– Значит, наша операция завершится успехом, – подумала Евгения Николаевна.
То, о чем подумали ангелы, так старавшиеся перед этим над созданием этой самой атмосферой «благости», так никто и не узнал.
Глава 13. Финита ля…
Мама встретила Евгению Николаевну на вокзале. Однако, в отличие от дочери, никакой такой благости или даже банального восхищения Александра Васильевна не испытывала. Хотелось сначала выть, а потом спать. Причем именно в этом порядке. А больше всего хотелось, чтобы вся эта традиционная суета с приездом-встречей-размещением наконец-то закончилась, и жизнь снова вошла в свое русло. Пусть она была, может быть, скучна и даже местами убога, но это была ее жизнь, она к ней привыкла и никакие потрясения ее не прельщали. Они ее даже пугали. Вопреки распространенному мнению врачей, Александра Васильевна прекрасно обходилась без адреналина. Более того, ее организму он, похоже, был вообще противопоказан. Что поделать: у каждого свои особенности.
Приезду дочери Александра Васильевна, естественно, обрадовалась. Не так часто Евгения Николаевна, занятая то своей важной чиновничьей службой, то воспитанием детей, то проблемами с мужем, могла выбраться к матери погостить хотя бы на недельку. Да и сама родительница к дочери наведывалась довольно редко. Причины тому были самые банальные: во-первых, ей приходилось долго копить, чтобы собрать денег на билет и гостинцы внукам, а, во-вторых, отношения с зятем у них не заладились с самого начала. То ли характерами не сошлись, то ли звезды в этом были виноваты, но зятя Александра Васильевна, мягко говоря, недолюбливала, считая его (не будем судить, справедливо или нет) редкостным бездельником, мерзавцем, тунеядцем и сволочью. При этом объяснить, почему она считала работающего и иногда даже зарабатывающего Андрея Павловича тунеядцем, она не могла. Просто слово это было какое-то плохое, то есть как раз выражающее всю его подлую сущность. Впрочем, справедливости ради скажем, что сам Андрей Павлович считал тещу сварливой ведьмой, которая вечно лезет не в свое дело, с чем сама Александра Васильевна, естественно, была категорически не согласна. В общем, из-за развода дочери она совсем не огорчилась, а уж весть о том, что Евгения Николаевна в скором будущем может стать женою такого воспитанного и крайне положительного (не то, что прежний зять) человека, как Алексей Петрович, и вовсе ее порадовала.