Моя Галатея
Шрифт:
Я положил на стол провода. Вытер о брюки скальпель.
– Погоди, Алеша. Давай вместе.
Вернулся я месяцев через пять.
– Привет сачкам!
– встретил меня машинный голос.
– Если предположить, что период обращения кометы Нияя изменяется в дельта пси раз, что подтверждается трехсотлетними наблюдениями, то можно сделать вывод об ее искусственном происхождении...
– Бред! Кому нужны искусственные кометы?
– взвился я с ходу.
И запнулся. Потому что это была моя "прекрасная, по шефу",
– Низкий уровень развития межзвездных сообщений землян, - взъярилась машина, - не дает права считать бредом...
Зеленый глаз ее горел. Контакты опасно трещали.
– Так, - сказал я, включая анализатор интенсивности мозговых дорожек. По основной линии всего двадцать процентов излучений!
Это снова была Галатея. Нервная, хрупкая Галатея. Видно, я небрежно бросил провода, когда спешил вслед за Аликом. И эти провода нечаянно сомкнулись с биоцепью, так что синтез стал возможен без ограничений... Простая случайность. Ненужный уже блок картотеки валялся, отброшенный ею в угол.
– Нет, - сказал я, - не хочу снова любить тебя и терять.
И выключил рубильник.
– Может быть, тебя обидели женщины?
– долетел до меня насмешливый голос.
– Ты против эмоций для всех? Или только для машины?
Таня явно переоценивала мою галантность.
– Для многих, - объявил я.
– Но тебя это не касается.
Лицо у нее было холодное, а губы колючие.
– Ты помнишь меня ту?
– спросила она.
– На вашей сцене?
Я видел ее на сцене каждый раз, когда мог раздобыть билет. Но сейчас речь шла о другом. О том, как десять лет назад рыжая Танька, неудавшаяся актриса, читала у нас в институте стихи. И как она стояла тогда, такая угловатая, и было видно, что ей некуда девать руки.
– Вот такая я была. И была бы до сих пор, если б тебе не удалась твоя затея. Тогда. С Галатеей.
Затея с Галатеей? Которая удалась?
Я подумал, что мне ничего, пожалуй, не удалось ни с Галатеей, ни после. Тем более - после. Да, после - тем более.
– ...Такая я была, пока один тип от кибернетики не вздумал запрограммировать объяснение в любви. Он как-то там его обсчитал и ввел в свою машину. И вышло так, что оно досталось мне, хотя до сих пор не знаю, мне ли предназначалось.
– Галатея тебе сказала?..
– У меня высохли губы.
– Да, Все, что ты там придумал. Ты, наверное, уже не помнишь? Она потрещала своими искрами, а потом сказала, что я - золотое солнце, и предел бесконечной мечты, и...
"Попробуй, попробуй только засмеяться", - подумал я.
– Но я не могу над этим смеяться. Я была тогда рыжая Танька, и мне никогда еще так не говорили. Даже машины.
– И ты?..
– Я много лет вспоминала потом. А тогда я слушала эти твои вирши и верила, что солнце и что предел. И что кто-то меня любит. Все равно кто. Взаправду
– Ты ей ответила?
– Кажется, я тогда заревела. Стояла, а слезы текли по носу. А потом все так завертелось! Первый успех у меня был в тот вечер в студии. И я ушла из института в театр. А сам ты ведь тек и не сказал мне... Правда, ты был занят: тогда как раз была эта авария.
Да. Тогда была авария. То есть тогда она началась.
Я, кажется, теперь почти понял, почему старая история с Галатеей так и не смогла состариться.
– Про тебя я просто забыл. У актеров и правда весь ум - в эмоциях. Но ведь это исключение, - все-таки возразил я Тане.
– Ты хочешь сказать, что у актеров интеллект второго сорта?
Черт побери того, кто придумал эту женскую эмансипацию! И если бы им оставили хотя бы способность к сочувствию... Десять лет я изобретал небо без голубизны и музыку без звуков... А теперь следует встать вот сейчас и сказать об этом вслух? Громко? Торжественно? Потому что многие лучше всего понимают себя с голоса...
Таня зашевелила губами. Слова доходили, будто сквозь стену. Потом паутинки волос защекотали мне лицо.
Все закружилось. Шеф, ребята, машины стали вдруг такими маленькими!
Мне показалось, что я Одиссей, нашедший свою Итаку. На минутку. Потом я вспомнил все, что должен был вспомнить.
– Эта моя Галатея, - сказал я отойдя, - она была мыслящая, понимаешь? Ты пойми, она была мыслящая! И никто никогда не мог бы запрограммировать ей объяснение. Она сама...
Надо было, чтоб она это узнала. И чтоб поняла. Я знаю, что должен это своей Галатее.
Я мог бы рассказать понятнее.
"Знаешь, - сказал бы я ем.
– Она была втрескавшись, эта моя машина. Здорово втрескавшись в одну рыжую фею".
Но так говорить было нельзя. И это я тоже должен был своей Галатее.
– Ты хочешь сказать, что она... что машина?
– Да. И еще. Помнишь ту аварию? Так вот, аварии не было. Это было самоубийство.
Ого, как взвились ее ресницы!
– Она убила себя. Комплекс гения, понимаешь? Гению трудно выжить...
– Что??
"Хватит, - остановил я себя.
– Не надо".
Потому что я не хотел вспоминать, я просто не мог вспоминать.
И вообще, черт знает что: быть рядом с женщиной и говорить о машинах!
Но эта женщина была Таня. Та самая Таня.
На полу стояли туфельки. Одна впереди другой. И они толкались каблучками. Я представил себе, как она спускает с дивана ноги и как ее ноги ищут их в полутьме.
А потом вдруг увидел, как тащат на свалку машин обгорелую станину Галатеи. И она как будто упирается своими длинными стойками, все еще стройными, как эти ноги.