Моя добыча
Шрифт:
Он отступил на три тяжелых шага, чуть ли не спотыкаясь, отстраняясь от меня так, словно я была ядовита.
Я открыла глаза, тяжело дыша, и увидела Аугусто: он прислонился к шкафчикам на другом конце кухни.
Нервно проводя руками по волосам, он окончательно испортил свою безупречную прическу. Грудь вздымалась в бешеном ритме. Он избегал моего взгляда, уставившись на собственные руки с выражением ужаса на лице.
На кухню опустилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием.
—
Механически и лихорадочно он оправил помятый пиджак.
Не говоря больше ни слова и не встречаясь со мной взглядом, Аугусто развернулся и вышел из комнаты.
Через несколько секунд я услышала, как наверху хлопнула дверь кабинета, а следом раздался щелчок поворачиваемого замка.
Он заперся. В собственном доме. Чтобы отгородиться от меня.
Я провела рукой по волосам и издала сухой, безрадостный смех, эхом отразившийся от холодного мрамора.
Я упустила шанс заполучить магнитную карту. Моя попытка силового захвата обернулась сокрушительным провалом. И все же, поднимая с пола медицинские ножницы и разглядывая свое искаженное отражение на металлической поверхности лезвия, я почувствовала, как в затуманенном сознании зарождается новый план.
Нет смысла выламывать дверь. Нет смысла вырывать у него карту силой.
Тот краткий миг, когда я была прижата к столешнице, дал мне единственный ответ, который был мне нужен.
Слабость Аугусто заключалась не в физической силе, а в его одержимости. Он желал меня почти до безумия и изо всех сил боролся с этим.
Если насилие приводило его в состояние боевой готовности… то покорность заставит его ослабить бдительность.
Я закончила смывать кровь с руки, ощущая, как меня охватывает ледяной покой. Было пугающе осознавать, насколько легко мне давалась смена масок. Насколько просто я могла подавить ярость, чтобы примерить новый образ.
Я не знала, откуда во мне эта способность к притворству, но она была — и теперь служила мне на руку.
Остаток дня я потратила на подготовку. Приняла долгую ванну, смывая пот и напряжение, затем надела ночную сорочку из темно-синего шелка, найденную в шкафу: тонкие бретели, ткань мягко облегала тело, подчеркивая каждый изгиб, ненавязчиво, но при этом неотразимо.
Оставила волосы распущенными и влажными. В зеркале я больше не напоминала загнанного зверя, готового к прыжку. Теперь я выглядела хрупкой. Потерянной. Идеальной жертвой.
Когда солнце начало садиться, окрашивая лес в лиловые и мрачные тени, раздался щелчок замка кабинета.
Я бесшумно спустилась по лестнице и обнаружила Аугусто в столовой.
Он снял пиджак и галстук. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей; он наливал себе щедрую
Выглядел он совершенно изможденным.
Я замерла в дверном проеме, небрежно прислонившись плечом к стене, и негромко прочистила горло.
Он мгновенно застыл. Стакан замер на полпути к губам. Аугусто медленно повернул голову в мою сторону.
Когда его взгляд скользнул по моей фигуре — от шелковой сорочки до лица без капли макияжа, — я заметила, как напряглась его челюсть.
Кадык дернулся. Он поспешно глотнул виски, словно черпая в нем смелость заговорить со мной.
— Чего ты хочешь, Катарина? — его голос встал между нами ледяной стеной.
Я сделала шаг вперед, скрестив руки в жесте, выражающем уязвимость и замкнутость. Опустила взгляд на персидский ковер и позволила голосу сорваться на шепот с едва уловимой дрожью.
— Я хочу извиниться.
Аугусто нахмурился и поставил стакан на стол.
Прищурившись, он изучал меня, словно минное поле.
— За что?
— За то, что произошло сегодня, — ответила я, нерешительно делая шаг в его сторону.
Остановилась на безопасном расстоянии и медленно подняла голову, позволив легкой влажности затуманить взгляд.
— Я… я потеряла контроль, Аугусто. Запаниковала из-за того, что проснулась здесь и не помню собственной жизни… Я сорвалась. Пыталась тебя ранить. Ты всего лишь хотел перевязать мою руку, а я вела себя как зверь.
Он оставался неподвижен, как статуя. От него волнами исходила жгучая настороженность. Он знал эту песню наизусть, но я отчетливо понимала, что где-то в глубине души он хотел мне поверить.
— Ты боишься, — прошептал он, и в его голосе чуть ослабла ледяная твердость.
— Я до смерти напугана, — призналась я, позволив единственной слезинке скатиться по щеке. Это была лучшая игра в моей жизни. — Я не знаю, кто я. И единственный человек в мире, который, похоже, в курсе, — это ты. А я на тебя напала. Прости меня.
Аугусто резко выдохнул, со стоном, в котором слышалась обреченность. Проведя обеими руками по лицу, он указал на стул справа от себя. Мое место.
— Садись. Тебе нужно поесть.
Я молча подошла и осторожно выдвинула стул. Ужин уже был подан.
Безупречное блюдо, как и все в этом доме. Я принялась за еду, не произнося ни слова, медленно пережевывая каждый кусочек. Напряжение по-прежнему витало в воздухе, но теперь оно не предвещало неминуемой стычки, а напоминало туго натянутую струну, готовую лопнуть под тяжестью сдерживаемого желания.
Он не притронулся к своей тарелке. Лишь наблюдал за мной, попивая виски.
Его взгляд тяжело ложился на кожу, задерживаясь на порезе на руке — теперь прикрытом безупречной повязкой, — а затем скользил к вырезу моей ночной сорочки.