Мой сын маг
Шрифт:
— Погоди, дай-ка уточню, — сказала Химена. — Ты отвоевал для нее престол?
— Ну, не я один, — возразил Мэт. — Но, похоже, я явился краеугольным камнем успеха.
— Значит, ты ее главный чародей? — спросил Рамон и нахмурился.
— Да. Это и есть та правительственная работа, про которую я вам толковал.
— Лорд Маг! А дворянином ты когда стал?
— Когда так решила Алисанда — кстати, это произошло до того, как мы поженились. Года за три до этого.
Химена удивленно подняла брови;
— Значит, она таки поморочила тебе голову. Ну и умница!
— Знаешь,
Мать усмехнулась:
— Тем лучше для нее. — Неожиданно она вновь стала серьезной. — Просто не знаю, Матео, так трудно в это поверить.
— Ты сейчас говоришь по-испански? — негромко спросил Мэт.
— Нет, я говорю по-английски, но... — Химена вдруг замерла и широко раскрыла глаза:
— Нет, не по-английски.
— Ты сможешь что-нибудь произнести по-испански, если очень постараешься, сказал Мэт. — И по-английски, и по-французски, но это у тебя получится с большим трудом.
— Но на каком же языке мы разговариваем? — спросила Химена.
— На том, на котором написан пергамент, — ответил Мэт. — Это язык Меровенса. Когда вы прочли несколько раз стихотворение, продиктованное мной, слова для вас начали обретать смысл, ваше сознание настроилось на этот мир, и это помогло вам перенестись сюда, но как только вы сюда попали, вы и думать начали на меровенсском языке.
— Помогло? Кому помогло? — Рамон подозрительно Прищурился. — И кто же занялся нашим переносом?
— Я совершенно уверен в том, что это делает святой Монкер, — сказал отцу Мэт. — Вероятно, в свое время он решил, что для того, чтобы Алисанда, законная наследница, вновь обрела престол, ей не хватает меня, а поскольку Меровенс оставался единственной страной в Европе, не попавшей под власть Зла, Святому определенно стоило вмешаться.
— Власть Зла? — Мать смотрела на Мэта во все глаза. Она даже наклонилась вперед.
— Белая магия действует, черпая силу у Бога, — пояснил Мэт. — Черная же магия черпает силу у Сатаны Чудеса и той, и другой магии осуществляются путем чтения стихов, а еще лучше — пения. Возникает модуляция магических сил. Магические элементы укладываются в определенном порядке, и совершаются чудеса.
— Значит, только Добро и Зло? — уточнил отец.
— Понимаю, современному человеку трудно это принять — Савл так до сих пор и не желает с этим соглашаться. Он пытается разработать некие обезличенные законы магии. Этого же добивается король Латрурии — государства, занимающего территорию нашей Италии...
— Значит, Меровенс теперь не единственное государство, отвернувшееся от Зла? — спросила Химена.
— Мы отвоевали Ибирию и Латрурию, — пояснил Мэт. — Латрурия изо всех сил старается сохранять нейтралитет, король Бонкорро изгнал колдуна, который раньше там всем заправлял. Но мы все равно за него волнуемся.
— Да. Согласно средневековому богословию, компромисс между Добром и Злом невозможен, — сказал Рамон-профессор. — «Экивоки» — так это называл Шекспир. Его пьяный привратник ясно сказал, что нельзя одновременно угодить и Богу, и Дьяволу — в конце концов попадешь в лапы к Дьяволу.
— Что и произошло
— Технический грех? Как это понимать? — иахмурилась Химена.
— Ну, например, он наедается мяса в пятницу — здесь церковь это так же запрещает. Но все дело в том, что он не отдает этому занятию своего сердца и, как правило, добра творит больше.
Химена улыбнулась:
— Ты нам так много рассказывал о своем друге.
— О таком студенте мечтал бы каждый профессор! — с горячностью воскликнул Рамон. — Итак, он пытается разработать законы магии, подобные физическим законам?
Мэт кивнул:
— И добился значительных успехов. Вот только никак не может найти в литературе произведения, которое носило бы нейтральный характер, — похоже, каждое литературное произведение несет в себе определенный заряд: либо моральный, либо аморальный, даже если это бульварный роман или поздравительная открытка.
— Так вот почему я почувствовал себя так странно, пытаясь процитировать Вийона! — понимающе кивнул Рамон. У Мэта замерло сердце.
— Правда? А попробуй еще разок.
— «Ou sont les neiges d'anta?»* [3] , — прочел Рамон и нахмурился. — Ну точно, у меня такое ощущение, будто вокруг меня возникает какое-то напряжение.
— Словно начинает работать какая-то сила?
Рамон уставился в одну точку.
— Да, пожалуй, можно сказать и так. Похоже на то, как я всегда представлял себе ощущение динамо-машины, вырабатывающей электричество, — если бы, конечно, она могла что-то чувствовать.
3
Но где же прошлогодний снег? (фр.)
Это сравнение много говорило об отце Мэта — не всякий человек попытался бы представить себе чувства электрического генератора.
— А ну-ка дайте-ка я тоже попробую, — вмешалась Химена и тоже уставилась в одну точку.
Глаза Химены блуждали. Сначала ее лицо утратило всякое выражение, но затем зажглось, отражая красоту стихотворения, которое она читала. Читала мать на древне-испанском, и Мэт понимал далеко не все, но два слова уловил: «роза» и «красная». И что-то еще насчет воды.
Над столиком, рядом с которым сидели Мэт и его мать, сгустился и замерцал воздух... и вот там откуда ни возьмись появилась роза, на бархатистых лепестках которой искрились капельки росы.
Рамон и Мэт шумно сглотнули — у обоих от изумления пересохло в горле.
Химена прошептала:
— О Боже! Это что, сделала я?
— Да, это ты сделала, querida, — торжественно проговорил Рамон и обернулся к Мэту:
— Выходит, все, о чем ты нам толковал, правда.
— Неужели ты мне не верил?
— Сердце мое стремилось к тому, чтобы поверить тебе. — Отец, как и сын, был мастер избегать острых вопросов.
Мэт насупился.
— Похоже, ты и не удивлен вовсе, что у мамы такой талант.