Мой Шелковый путь

Тохтахунов Алимжан

У меня сменился адвокат, и он, как и все предыдущие, утверждал, что все скоро закончится.

– Алимжан, вы же видите, что решение о вашей экстрадиции так и не осуществилось. Мы работаем, прилагаем все силы, чтобы добиться справедливости...

Однако время шло, а справедливость так и не торжествовала.

В конце апреля мне вдруг приказали собрать вещи.

– Зачем? – поинтересовался я.

– Вы переезжаете.

– Куда?

– Вас переводят в другую тюрьму.

– Куда? Скажите мне, адженти, куда меня переводят? Почему?

В

ответ смотритель пожал плечами.

Сердце затрепетало от дурного предчувствия.

В Венецию меня привезли для разговора с прокурором, но потом надели на меня наручники и упекли за решетку. Суд принял решение о передаче меня в руки американцев, но я продолжал сидеть в Венеции. Теперь говорят о переводе в другую тюрьму... Откуда мне знать, что это не американская тюрьма?

Комендант встретил меня в своем кабинете. Там же ждал и адвокат.

– Алимжан, вы едете в Толмедзо.

– Это где? – спросил я.

– Километров сто пятьдесят от Венеции.

– Я уже привык здесь... Ладно, пусть Толмедзо.

Новая тюрьма отличалась более строгим режимом, но бытовые условия там оказались значительно лучше. В сравнении с Толмедзо венецианская тюрьма похожа на КПЗ: венецианцы в своей тюрьме живут легко – приходят, посидят пару дней, а потом их под домашний арест отпускают.

Там, в Венеции, все друг друга знают и все друг другу приходятся какими-то дальними родственниками: на сестре прокурора женат один, на дочке начальника тюрьмы другой, а у того и у другого братья сидят в этой тюрьме. Там все как в большой деревне.

В Толмедзо сидело много осужденных за убийство, поэтому на заключенных смотрели без намека на улыбку.

– Здесь более строгий режим, – сообщил я адвокату. – Не означает ли это, что дела мои стали хуже?

– Нет, Алимжан. Мне объяснили, что вас перевели сюда по причинам бытовым. Здесь лучше условия и климат. В Венеции слишком сыро. Они боятся, что мы можем обвинить их в ущемлении ваших прав.

– А то они не ущемляют их! – засмеялся я.

–Мне кажется, что через месяц все закончится. Мы подали бумаги в Верховный суд Италии.

– Ладно, потерплю еще...

На одной из первых прогулок я услышал русскую речь: кто-то мурлыкал русскую песенку.

– Эй, ты русский? – окликнул я мужчину лет пятидесяти.

– Русский, – внимательно посмотрел он на меня.

– В какой камере? В каком крыле?

Оказалось, что мы жили в разных концах тюрьмы. Его звали Володя, родом он был из Питера.

– Хочешь ко мне в камеру? – спросил он. – Вдвоем веселее будет.

– А как это организовать? Это вообще возможно?

– Надо попробовать написать заявление на имя коменданта.

– А что в заявлении? – расспрашивал я.

– Указать, что мы оба русские, говорим на одном языке, у нас общая культура. И еда у нас с тобой одинаковая!

– Верно! Еда – это очень важно!

В тот же день я написал заявление и стал ждать адвоката, чтобы он передал его коменданту и чтобы бумагу перевели

на итальянский язык. Сначала моим соседом был араб, который мне очень не нравился. Он был нечистоплотен, ворчлив, постоянно бурчал что-то, громко чесал бритую голову, грыз ногти, время от времени начинал ругаться на кого-то, обращаясь к стене. Потом его забрали, и я остался один, поэтому я думал, что Володю определят ко мне.

Но этого не случилось. Нам выделили новую камеру!

–Ну вот, можно праздновать новоселье! – сказал Володя.

Он сидел за убийство. Слушая его рассказы, я понял, что он сильно измучен тюремным заключением. Мы легко нашли общий язык, но случались и споры, и тогда Володя раздражался не на шутку. Впрочем, он умел взять себя в руки.

– Если не возражаешь, – предложил он, – я возьму на себя готовку. Мне нравится заниматься стряпней.

– Бери, потому что я не люблю этого.

– Вот и договорились.

В первый же понедельник мы заказали для себя новую посуду, начиная с вилок и заканчивая чашками. У нас стояла электрическая плита, мы обзавелись множеством сковородок и кастрюль. Никто не знал, как долго нам предстояло торчать в Толмедзо, поэтому мы решили обеспечить себе максимальный комфорт.

Я договорился, чтобы Володе открыли счет, и моя дочь Лола сразу перевела туда четыреста евро. Столько же лежало на моем. В месяц у нас получалось на двоих восемьсот евро, а на эти деньги можно было по-настоящему шиковать. Если учесть, что до знакомства со мной Володя не мог наскрести денег даже на курево, то станет понятно, насколько изменилась его жизнь, когда нас поселили в одну камеру. Я заказывал и шоколад, и кока-колу ящиками, и кофе, и спагетти, и картофель, и зелень, и крылышки куриные, и даже мороженое.

Ларек приезжал дважды в неделю. В понедельник мы делали заказы, сначала приезжали хозяйственные товары, затем продукты – и так каждую неделю. В списке товаров обязательно указывалась цена, чтобы было ясно, во сколько обойдется заказ. Деньги за покупки снимали прямо со счета, а распечатку со счета приносили вместе с товарами.

Помню, увидели мы как-то вечером по телевизору итальянца, которого арестовали за торговлю кокаином. В телевизионном репортаже утверждалось, что при нем было семнадцать килограммов наркотика. Полиция ликовала, и репортаж получился довольно эмоциональным. А наутро этого продавца привезли в нашу тюрьму.

– Крутой парень, – сказал Володя. – Наркобарон.

– Крутой не крутой, но торговал, видимо, серьезно. Семнадцать кило – не шутка.

Каково же было наше удивление, когда мы увидели, как этот «наркобарон», надувавшийся в первые дни от самомнения, через неделю отправился подметать коридоры.

– Глянь на него, Алик, – засмеялся Володя. – Итальяха-то полы моет. Денег, что ли, совсем нет у него? Чего ж он в уборщики подался? Такой крутой, наркоту сбывал, по семнадцать кило за раз провозил. И на тебе – без гроша в кармане, оказывается.